pora.zavantag.com А. червинский
страница 1 страница 2 ... страница 4 страница 5

сценарий

«ТЕМА»1
Г. ПАНФИЛОВ

Глеб Панфилов режиссер, сценарист. Окончил Уральский политехнический институт и Высшие режиссерские курсы в 1966 году. Автор фильмов «В огне брода нет», «Начало», «Прошу слова», «Валентина», «Васса», «Тема».

А. ЧЕРВИНСКИЙ



Александр Червинский сценарист. В 1961 году окончил Московский архитектурный институт. Один из драматургов фильма «Неуловимые мстители». Автор сценариев картин «Исполняющий обязанности», «Верой и правдой», «Блон­динка за углом» и других. Известен также и как театральный драматург, его пьесы «Из пламя и света» и «Счастье мое» широко идут в театрах страны.

Публикуемый ниже сценарий Г. Панфилова и А. Червинского «Тема» мы ре­шили предварить беседой главных создателей фильма Глеба Панфилова, Александра Червинского, Михаила Ульянова. К сожалению, Инна Чурикова принять участие в разговоре не смогла, поскольку была занята на съемках в Венгрии.
Г. Панфилов. Разговор о сценарии — это, по сути, разговор о самом филь­ме, и я рад, что нам представля­ется такой случай. Мы ведь не успели обменяться мнениями на премьере «Темы», которая состоялась в Доме кино 17 июня 1986 года с опозданием на семь лет. Думаю, я не ошибусь, если скажу за всех: посмотрев карти­ну сегодня, мы были озадачены. Ведь времена меняются, меняется и вос­приятие.

Конечно, я надеюсь, что наш фильм вызовет живой отклик зрителей, осо­бенно тех, кто увидит его впервые. Кинематографисты в основном смот­рели «Тему» во второй, а то и в третий раз. Интерес был специфиче­ским и отчасти подогревался профес­сиональным желанием сравнить впе­чатление семилетней давности с ны­нешним. А для меня к этому приме­шивалась горечь: я ведь смотрел на экран, как мать смотрит на собствен­ное дитя. И не мог не чувствовать, что многое поблекло, померкло, по­тускнело... Многое уже не покажется открытием, как мы надеялись, пото­му что «заимствовалось» за эти годы на экране, и неоднократно.

В искусстве остается только сделан­ное по-настоящему, не на один день — то, что называется художественным. Злободневность «Темы», я считаю, во многом утеряна, а вот актуальность — увы! — нет. Лучше бы ушли в прош­лое те проблемы, что волновали нас, а моральный смысл их стал бы до­стоянием пусть недавней, но все-таки истории. Но раз уж этого не произо­шло, я думаю, что картина и теперь будет смотреться современно.

А. Червинский. Если бы мы начина­ли этот фильм сегодня, сценарий был бы во многом другим. Мы измени­лись, тем более что в эти годы рабо­тали над новыми картинами.

И все же я уверен: сам фильм, его содержание совершенно не устаре­ли. Фильм снят о самом главном: всерьез ли мы живем, всерьез ли отно­симся к самим себе? Об этом я думал и тогда, когда работал (признаюсь, с наслаждением), и сейчас. Сейчас, на­верное, даже больше. Есть, на мой взгляд, в проблематике картины такие аспекты, которые именно теперь-то и стали значимы, принципиальны.

Вот что я имею в виду. Наступило сложное время. Такое, когда по-разно­му проявляются люди. Словами, ко­торые мы раньше говорили только самим себе, теперь мы обращаемся друг к другу. А когда все люди — и правдивые по природе своей, и лжи­вые — беспрерывно и демонстративно говорят о правде, это не вызывает ни уважения, ни доверия. Это даже чревато опасностью: слова теряют ценность, то есть содержание. Так одни кумиры могут смениться други­ми. Будет страшно, если «Тема» сейчас превратится (а такая тенден­ция явно намечается) в некую, так сказать, официально объявленную классику. Ведь направлена она имен­но против этого. Самое печальное было бы, если бы решили, что «Тема» всего лишь опередила время, а мы подхватили то, что носится в воз­духе. Это картина не только социаль­ная и публицистическая. Это правда о нас самих.



М. Ульянов. Казалось бы, история одного писателя и еще нескольких людей, о которых снята картина, локальна. Но она исследует механизм человеческой гибели. Гибели во лжи, в продаже своего «я», в уступках своей совести и компромиссах. А эта тема и не локальна, и не поверхностна. Она глубока и социально очень крупна.

Я позволю себе напомнить, с чего мы начинали. Когда приступали к съемкам, я видел, как мучительно колебался режиссер, выбирая актера на главную роль. И был неподдельно удивлен, когда Глеб Анатольевич предложил пробоваться на роль Ки­ма Есенина мне. Все-таки незадолго до этого я играл Егора Трубникова в «Председателе», Дмитрия в «Брать­ях Карамазовых»... А тут — не то са­тирическая, не то ироническая исто­рия, герой-писатель выведен насмеш­ливо, едко. А иное, вроде монолога «Край мой родимый, край...», просто ошарашивало. Читатель сценария или зритель, наверное, тоже будет ошара­шен. Но сам сценарий мне понравил­ся, а от работы с таким режиссе­ром, как Панфилов, конечно, не отка­зываются.

Потом я понял, почему Панфилов так боялся ошибиться в исполнителе главной роли. Ведь это значило бы ошибиться во всем фильме.

Поначалу мы никак не могли найти общую точку зрения на нашего героя. Я видел в нем единичное явление, эдакий фрукт определенного вкуса, а Панфилов — целый срез жизни. Он хотел вскрыть целую корневую систе­му явления «есенинщины».

Надо сказать, споров у нас не было. Постепенно и я проник в режиссер­ский замысел и понял, что предло­женный материал многозначен и од­новременно конкретен. Например, то, что герой именно Ким, именно Есе­нин — очень точное социальное свидетельство. Это человек определен­ного поколения, обозначенного его именем. Он родился на здоровой, крепкой «земной» поверхности, почве. Допуская мелкие компромиссы, он «уступил» свое творческое кредо, по­степенно превратился в «Есенина» — жалкое подобие, слепок, тень писате­ля. Не случайно Юрий Нагибин (пом­ните ту «Кинопанораму», где шла речь о «Теме»?) отнесся к картине снисходительно, но, в общем, обидел­ся за свой писательский «цех»...

Зря писатели обижаются, ведь на самом деле «есенинщина», к сожале­нию, бытует не только среди них. С таким же успехом можно сказать

с экрана и об ученых, которые изобре­тают кукиш в течение многих лет и претендуют на то, что идут в ногу со временем и соответствуют требова­ниям действительности. Или о других деятелях, которые заняты тем, что де­лают вид. Об этом, кстати, у нас сейчас принято говорить очень откро­венно, впрямую.

А. Червинский. И все-таки Ким Есенин — именно писатель. Другое дело, что картину мы задумывали как рассказ в первую очередь о самих себе. Не о каком-то единичном дурном писателе, которого мы решили изобра­зить в сатирических красках, а о соб­ственном душевном состоянии.



Г. Панфилов. Поговаривают, будто наша картина «антиинтеллигент­ская». Но почему? Разве Саша Нико­лаева — не интеллигентка?

Как вы помните, фильм начинается с надписи, сообщающей о том, что все события и лица вымышлены, всякие совпадения случайны. Этим мы хоте­ли подчеркнуть, что у нас нет конкретного прототипа Кима Есенина. Это, скорее, наше, авторское, пред­ставление о некоем явлении, которое Михаил Александрович сейчас назвал «есенинщиной». Нагибин, как он ска­зал с телеэкрана миллионам людей, не знает таких писателей. И Евту­шенко тоже удивлялся: где это мы видели такого писателя? А вот Евге­ний Иосифович Габрилович во время обсуждения сценария ответил одному обидевшемуся за Кима Есенина писа­телю: «Дорогой мой, не обижайтесь, ради бога, это не про вас написано, а про меня!..»

Между прочим, именно Евтушенко предрек мне судьбу картины, какой она сложится, если я не изменю «направления отъезда» Бородатого, которого играет Любшин. Не понрави­лось ему и то, что в центральной для этого героя сцене Любшин пока­зан только со спины, нет его крупно­го плана. С моей же точки зрения, отсутствие крупного плана у Любши­на необходимо прежде всего худо­жественно. Потому что я хотел пока­зать не одного конкретного человека,

а целый ряд людей, оказавшихся в столь драматической ситуации. Это для меня принципиально: явление мо­жет быть представлено в обобщенном виде, если при конкретности содержа­ния сохранить меру неконкретности в его изображении. Так ведь и с Есе­ниным. Пусть не обижаются писате­ли, нет среди них таких, они все умнее, честнее, талантливее, принци­пиальнее. Это мы о себе говорили, о нас...



А. Червинский. Да ведь любой «цех» обижается, когда о нем снимают фильм, если только он не докумен­тальный. Даже когда авторы настрое­ны совершенно доброжелательно. Это проверено: кинематографисты тоже обижаются, когда о них пишут рома­ны и повести. Всегда говорят: не по­хоже — и все тут! То есть уподоб­ляются людям, от искусства дале­ким — пожарным, милиционерам, торговым работникам, еще кому-ни­будь, — тем, для кого вопрос: «Да где вы видели?!» — и есть аргумент против. Но ведь есть еще законы ис­кусства! И в фильме, по-моему, соблю­дена мера условности в достоверном изображении профессии.

Важно вот что. Писатели в Рос­сии — это не просто «цех». Эта профессия исторически отличается у нас от любой другой. Писатель в Рос­сии — это совесть народа, его слу­шают, ему доверяют, ему верят.

Но одно дело — объективная со­циальная роль, а другое — мнение о самом себе. И что же, мы не знаем таких, кто обмирает от звуков собст­венного голоса, любуется своими реча­ми и поступками, претендует на зна­ние истины в конечной инстанции?

М. Ульянов. Беда, наверное, в том, что писательство, литература стали расхожей профессией. Вот был в Туле один Толстой, а теперь целая писа­тельская организация.

А. Червинский. Толстой всю жизнь мучительно страдал от собственного несовершенства, от невозможности из­менить этот мир. А у нас они все на свете ведают.

М. Ульянов. Нет, это все-таки звучит слишком категорично. Немало и у нас писателей, чьи слова, действия, творчество именно и выражают время, ту боль, которую несет оно с собой. Кто же сравнит Распутина, Астафье­ва, да и многих других, с Кимом Есениным?

А. Червинский. Верно. Или Айтма­това, который растет от романа к ро­ману, которому далеко до самоуспо­коенности, который чувствует боль как свою собственную...



Г. Панфилов. В этом споре, как мне кажется, нет противоречия. По­вторюсь: мы не хотели показывать какого-то определенного человека с именем-отчеством и фамилией. Нашей целью было раскрыть явление. Это и есть внутренний нерв картины. Имен­но он связывает ее с современ­ностью. Ради него мы вкладывали в «Тему» наш труд. Ради него, через семь лет дождались премьеры.

М. Ульянов. Ким Есенин затра­гивает не только писательский, но — много шире! — социальный синдром. Это картина про человека, который хочет казаться лучше, чем он есть, не отставать от времени, внешне соответствуя ему. «Казаться», а не «быть», отстаивать и пы­житься — вот о чем эта картина, и в ней прямо говорится: явление очень опасно.

Проблема эта сейчас, когда мы разгребаем авгиевы конюшни (Геркулесов, правда, маловато, но ведь разгребаем же!), представляется бо­лее чем актуальной, и схвачена она точно. Несколько лет назад это был глас вопиющего в пустыне, а сейчас это картина-борец, направленная пря­мо против того, с чем сегодня борется партия, народ, жизнь.

Г. Панфилов. Художник вообще не должен идти на компромиссы. Для меня «Тема» — часть жизни.

А. Червинский. Тогда закономерен такой вопрос: если бы вы, Глеб Анатольевич, заранее знали в тот самый период, как сложится судьба •фильма «Тема», стали бы вы его снимать?

Г. Панфилов. Да. Безусловно.

Гудел мотор, и плыли за окном машины заснеженные поля, холмы и овраги.

— Боже, сколько красоты кругом, сколько белизны и покоя! — говорил мужской голос.— Край мой скромный, чистый, родной, сколько радости, сколько нежных глубоких чувств принесли сердцу моему твои завьюженные просторы!...

Снежная даль слепила глаза. Усталый человек за рулем смотрел на дорогу.

— ...Прими мою любовь и мою признательность, край мой, — про­должал его голос. — Я воскрес душой возле тебя — все существо мое на­полняется твоей красотой. И душа моя, и мой слух, мое зрение, все чувства успокаиваются возле тебя, озаренные тобой, красота моя, счастье мое... Как много добра подарил ты мне, как засиял предо мною мир люд­ской на твоем чистом фоне, как подобрел я сам. Как наполнил меня ты до края желанием творить добрые дела для моего народа. Любовью ты наполнил сердце мое, вдохновил меня на понимание великого... И так далее, и тому подобное, что-то в этом роде... Тут князю подводят коня, и он едет к своей дружине,— приеду, обязательно запишу.

Щелкнула кнопка магнитофона, и заиграла музыка. Это была извест­ная песня Ф. Шуберта из вокального цикла «Зимний путь».

Вот старик шарманщик у ворот стоит, Знай себе играет, весь иззяб, дрожит. Босый на морозе смотрит он в суму, Но никто ни гроша не подаст ему...

Другой голос, тоже мужской, попросил:

— Выключи.

— Не выключу,— ответил первый голос.

— Выключи, тебе говорят!

— Не выключу!

— Мало того, что у тебя вечная хандра, — сказал второй голос,— ты еще этой музыкой хандру нагоняешь!..

— Меня она просветляет,— ответил первый голос.

— А меня угнетает!

— Дубина ты, это же Шуберт! Музыка заиграла громче.

— Останови машину! — заорал первый голос.— Я выйду!

— Нет уж сиди! t— заорал в ответ второй.— Лучше я выйду!.. Машина встала на обочине асфальтовой дороги в открытом поле.

Из кабины выскочил человек в модной дубленке, в пыжиковой шапке.

Хлопнул дверцей и зашагал прочь в обратную сторону. Обернув­шись, он крикнул:

— Езжайте сами! Без меня... И без Шуберта... С Пахмутовой!.. Голос сидящего в машине сказал:

— Псих, дурак, ненормальный!.. Светка, иди догони его. Женский голос ответил:

— Он меня не послушает. Лучше вы сами.

Задняя дверца открылась, из нее вылез тучный мужчина тоже в дубленке, в пыжиковой шапке. Опираясь на палку, он крикнул:

— Ким!..

Человек, выскочивший из машины первым, шел не оглядываясь.

— Ты что, стекла нажрался?! Мы ж тут околеем без тебя. Вер­нись,— звал человек с палкой.

Ким продолжал идти. Тогда человек с палкой побежал за ним, сильно [припадая на левую ногу.

Ким обернулся, постоял и пошел обратно.

— Однако...— прерывисто дыша, сказал человек с палкой,— ты и шустрый!

Ким молчал.

— Подумаешь, я люблю Пахмутову, а ты Шуберта, что из того? Я, между прочим, люблю еще и тебя, психа. И очень хочу, чтобы ты отключился. Отдохнул, наконец...

— В могиле отдохну! — проходя мимо, мрачно произнес Ким.

— Ох-ох-ох! Мысли-то какие! — заковылял следом человек с палкой.— А кто гениальные пьесы будет лудить?

— Министр или замминистра! Человек с палкой захохотал.

— Выкинь все из башки! — Он едва поспевал за Кимом.— Я и Светка будем тебе стряпать, а ты плюй в потолок, слушай своего Шуберта и отдыхай... Впрочем, мы и так уже отдыхаем. Смотри, простор-то какой!

— Это вы отдыхаете, а я вкалываю. Везу вас восьмой час подряд!

— Ну не злись. Я б тебя сам повез, да права отняли.

— Отняли и молчи... Шуберт ему не нравится! А если я усну за рулем? — Тогда — хрясь и крышка.

— Вот именно — хрясь!

— Ну, не злись... Дай я тебя обниму.

Человек с палкой попытался обнять Кима. Тот высвободился. Помог человеку с палкой забраться в машину. Сел сам. Машина поехала.

Известный драматург Ким Есенин ехал из Москвы в С. на своей машине и уже подъезжал. Рядом с ним — Светлана, аспирантка Института куль­туры, милое существо в темных очках и бедной шубке из фальшивого леопарда, восторженно вглядывалась вдаль.

Там на заснеженной равнине стоял город весь в розовых восходных дымах, седой от инея и снега, со множеством церквей, соборов, кривых затейливых улочек и стаями галок над куполами.

Город стоял в стороне от железных дорог без единой заводской трубы и кочегарки. Ему исполнилось девятьсот — закон охранял его.

— Боже мой, Ким Алексеевич, красота-то какая! — воскликнула Света.— Вот она Русь белокаменная!.. Это же корни! Вот они, наши корни!

Ким морщился от слепящего света и думал:

«Опять я еду куда-то. А зачем?.. Зачем менять место своего пребыва­ния, если я сам не изменюсь уже никогда?.. Стоп! Об этом хватит — надо работать»,— приказал он себе, и мысль его потекла иначе...— Край мой, скромный, чистый, родной, пошли мне силы, разума, ясной мысли и долгих лет счастья! Спасибо тебе за сокровища, которые ты мне пода­рил — за высокое вдохновение, за радость жизни, за великую любовь...»,— тут мысль опять прервалась — Ким увидел в зеркальце красное пол­ное лицо своего друга Пащина, на котором ясно выразилось пятьдесят пять лет, бойкий ум, невоздержанность и доброта.

Пащин спал на заднем сиденье. Одной рукой он придерживал пишущую машинку в футляре, другой — облокотился на внушительную стопку пис­чей бумаги в пачках.

«У Пащина одна нога,— стал думать Ким.— Он старше меня, чревоугодник, пишет черт знает какую ерунду и счастлив. А мне без малого пятьдесят, жених по нынешним временам, известный драматург, обласкан зрителями и начальством. Сижу в президиумах, а счастья нет. Исписался. Псих. Камни в почках. Все меня раздражает. Жизнь прошла зря... Край мой... Край мой скромный, чистый, родной,— снова себя заставил работать Ким.— Ты обновил мою душу, очистил меня от тоски и скорби, обратил меня к красоте. И я стал тем, для чего родила меня мать моя, доб­рым и радостным. Ты напоил мое сердце любовью, миром и счастьем...»

Слева и справа замелькали дома старой постройки, цветы за мерзлыми стеклами, деревья в сугробах, прохожие — машина въехала в город. Мелькнула лошадь, запряженная в сани.

— Лошадь! — снова воскликнула Света.— Смотрите, лошадь! Какая прелесть, санки!..

— Третий поворот налево,— не открывая глаз, проронил Пащин.

Мелькали за окном «икарусы» с туристами. Вот синий «форд», серебря­ный «фольксваген», за ними «Чайка», «Волга», грузовик — в кузове три серые лошади в яблоках, очевидно, для праздника русской зимы,— дви­жение было оживленным.

Ким сбросил газ, затормозил.

— В чем дело? — спросил, все так же не открывая глаз, Пащин.

— Налево знак

— Сворачивай, не бойся.

— Не могу — «кирпич».

— Не бойся. У меня здесь вся милиция — друзья. Ким повернул — свисток.

— Ну вот! Теперь дырку сделают.— Ким выразительно посмотрел на Пащина.— Вся милиция — друзья!..

— Не мороси,— сказал Пащин и не спеша вылез из машины.

Перед ним, будто снеговик из сугроба, возник младший лейтенант ГАИ.

— В чем дело? — строго спросил Пащин. Младший лейтенант застыл от удивления.

— Товарищ Пащин, вы?! — он вытянулся, взял под козырек.

— Я.


— Опять к нам, Игорь Иванович, новую книжку писать?

— К вам, новую книжку писать.

— Что, ностальгия по родным местам? Пащин кивнул.

— А я, вы знаете, графоман — люблю книжки читать,— сказал младший лейтенант, с нескрываемым обожанием глядя на писателя.— У меня все ваши произведения есть. Полное собрание сочинений!.. Особенно люблю — «Прощенья нет» и «Сильных не жалко». Отличная дилогия. Бестселлер!..

— Спасибо.

Из машины показался Ким, пошел не спеша.

— У нас в ГАИ, Игорь Иванович, все ваше творчество любят. Круто пишете. Настоящая литература.

— Спасибо, спасибо, дорогой...

— Автограф, если можно, Игорь Иванович... извините за настырность. К вам, наверно, многие пристают?..

— О чем речь! — охотно согласился Пащин.— Для друга — всегда пожалуйста! — и, незаметно подмигнув Киму, полез за авторучкой.

— А вы права, пожалуйста, сказал драматургу младший лейтенант и взял под козырек.

Ким грустно посмотрел на Пащина. Тот в это время снимал колпа­чок с авторучки.

— Вот здесь, пожалуйста,— сказал ему младший лейтенант, подставляя аккуратненький блокнот.— Это для меня... Младший лейтенант Синицын. Юрием зовут... А здесь,— он перевернул страницу,— для моей пассии...

— Для кого? — не понял Пащин.

— Для пассии моей,— повторил младший лейтенант.— Александрой зовут.

— Невеста, значит?

— Никак нет! Страдаю без взаимности. Пащин поставил автограф и для пассии.

— Ну, а здесь,— младший лейтенант ослепительно улыбнулся и пере­вернул еще страницу.— Для майора...

— Может, хватит, Юра?

— Да что вы, Игорь Иванович! Это ж для Курепова, начальника ГАИ... Он вас знаете как уважает!

Пащин расписался и для начальника ГАИ.

— Вот спасибо!.. А-а-громное спасибо, Игорь Иванович,— поблагодарил младший лейтенант.

— Для друзей — всегда пожалуйста,— ответил Пащин, протягивая руку.— Будь здоров, Юра! Привет майору!

— Есть — привет!

— Ну мы поехали,— Пащин направился к машине.

— Айн момент, Игорь Иванович,— сказал смущенно младший лейте­нант,— извините, я вас малость задержу, — и занялся правами.— Е-се-нин,— прочитал он нараспев,— «Ты меня не любишь, не жалеешь»,— беспри­страстно сверил оригинал с фотографией на документе.

«Вот еще эта фамилия,— подумал Ким,— мой бич со школьной скамьи».

— Мой лучший друг! — сказал Пащин, положив свободную руку Киму на плечо.— Прошу любить и жаловать — знаменитый драматург.


страница 1 страница 2 ... страница 4 страница 5
скачать файл

Смотрите также:
А. червинский
697.56kb. 5 стр.

© pora.zavantag.com, 2018