pora.zavantag.com Краткий очерк моей жизни (мои воспоминания)
страница 1 страница 2 страница 3





ЭДВАРДАС ЛЕВИНСКАС

КРАТКИЙ ОЧЕРК МОЕЙ ЖИЗНИ (МОИ ВОСПОМИНАНИЯ)*

Родился я 1 декабря 1893 г. в имении Вайзгучяй Каунасской губернии Шауляйском уезде Йонишкской волости в Литве. В этом имении мои родители были батраками. Но весной 1901 г. они вместе со мной и младшей дочерью (старшая уже была выдана замуж и жила отдельно) переселились в местечко – теперь уже город – Йонишкис и здесь стали жить чернорабочими. С весны 1903 г. родители отдали меня в далекую деревню крестьянину, чужому человеку, пасти его скот. Большая для меня выгода была та, что зимою, вернувшись к родителям, я мог посещать начальную школу. Так и бывало: с весны до осени я пас чужое стадо, а зимою в Йонишкисе посещал русскую школу (другой не было). К учебе я был способен и с малых лет очень любил книгу. Мой отец был неграмотным, но разумным, непьянствующим, трудолюбивым и тихого характера человеком. Мать по характеру была вспыльчива, но очень честна, кропотлива, умела логично рассуждать и наблюдать жизнь; кроме того, хорошо знала и любила живую природу - домашних и диких птиц, животных, зверенышей. Была она добродушной и очень много знала наизусть разных народных песен, сказок, легенд. Писать не умела, но хорошо читала по-литовски. И поэтому по-литовски читать меня научила мать. Кроме того, местные люди и местный врач хвалили ее как хорошую повивальную бабку. Умерла она осенью 1945 г. на 97 году жизни. Отец не прожил так долго: он скончался в 1932 г. на 87 году жизни. Окончить начальную школу мне не довелось. Я ее посещал только два с половиной года. Дело в том, что в то время было социалистическое революционное движение – 1905 год. В этом движении немного участвовал и я: с помощью нескольких более смелых мальчиков приклеивал по ночам к заборам и телеграфным столбам прокламации, напечатанные социалистами-революционерами. Мы участвовали в митингах, вместе со взрослыми кричали: «Долой царскую власть!» Однажды социалисты пришли в школу спросить нас о том, все ли мы хотим литовских учителей. Мы закричали, что хотим. «А вы, - обратились они к нам, - идите домой и не посещайте школу до тех пор, пока не будет литовских учителей». Мы забрали с собой наши книги, тетради, быстро оделись и мигом очутились на улице. Здесь мы подняли на палке красный платок, энергично затянули песню: «Отречемся от старого мира». Бастовали мы недели две. Но в начале 1906 года приехали верхом из Латвии драгуны. Настоятель йоникшского костела объявил с амвона приказ о том, что родители должны опять посылать своих детей в школу, что за
__________
* В сокращении

неповиновение властям они будут наказаны. Я шел в школу с робостью. Вот и звонок. После молитвы учитель вынул из кармана записку и вызвал меня и еще трех или четырех учеников. «Чего вы пришли? – спросил учитель гневным голосом. – Я же русский. А вам не надо русского учителя. Ступайте домой». Очутившись на улице, мы обрадовались, что наше дело окончилось еще так, что не было хуже… А все-таки в глубине души было больно: все будут учиться, а мы… Прошло несколько месяцев, и опять пришлось пасти чужое стадо.

Однако, когда я, окончив свою пастушью службу, пришел в школу, то бывших учителей уже не застал. Вместо учительницы был учитель – литовец, а вместо злого учителя – новый учитель, хотя и русский, но очень добрый, мягкий, любезный человек. Он похвалил меня за отчетливое чтение, расспросил кое о чем их арифметики и сказал, что переведет меня в четвертое отделение. Я очень обрадовался и усердно стал учиться, чтобы догнать, чтобы не быть отставшим. Но когда я проучился больше месяца, мне нашлась служба: пономарю костела понадобился помощник, и я им стал (прислуживать ксендзу во время молебствия я научился еще раньше). Как ни жалко мне было оставить школу, но это пастушество мне так надоело, что я решился на такой шаг, дав себе слово, что буду учиться сам по себе. И учился. В особенности учился арифметике и русской грамматике. Кроме того, выучился от лакея нового настоятеля костела писать по-литовски. Но здесь я увидел сам и узнал от этого лакея о закулисной жизни священников, которая не была такой идеальной, какой мне представлялась, и это было началом моих религиозных сомнений. У пономаря я прослужил полтора года, а потом, когда мое место занял его родственник, я поступил к одному сапожнику учиться сапожному ремеслу. Но так как мой новый учитель не столько учил, сколько заставлял меня исполнять его хозяйственные работы, не имеющие ничего общего с сапожным ремеслом, а иногда и бил меня, и так как и само это ремесло мне не понравилось, - полгода этому ремеслу «поучившись», я подумал и убежал от этого сапожника.

Оставил я сапожника в начале 1909 г. и сразу же получил место в потребительском кооперативе в качестве приказчика (продавца). Здесь у меня были хорошие условия для саморазвития и самовоспитания. Здесь я успешно прослужил три года. Затем получил место приказчика в городе Шяуляй (Шавли) у поляка Саввича, у которого был большой магазин вина и съестных припасов. Прослужил у него почти шесть месяцев и научился немного польскому языку: говорить, читать и даже писать. Служба у Саввича мне не понравилась, и в конце лета 1912 года я уехал в Ригу и здесь получил доходное место у литовца Лепарскаса, торговавшего дровами. Здесь я больше и глубже научился русскому языку, а также латышскому. Но здесь меня стали больно мучить религиозные сомнения. Моя мать была ярой католичкой. Таким же ярым католиком она воспитала и меня. Всегда я гнал прочь всякие сомнения по некоторым религиозным вопросам. Для укрепления моей веры я искал помощи в молитве, и молитва мне сначала помогала. Помогали мне и сочинения некоторых ксендзов – апологетов, а также и католические газеты «Единение», «Родник» и др. Когда я служил в потребительском кооперативе, я во время великого поста в воскресные дни, к вечеру, ходил в костел и часто в одиночестве со слезами на глазах усердно молился, обдумывая страдания Христа. Набожным я был и в Шяуляе, а также сначала в Риге. Когда я был приказчиком в потребительском кооперативе, мне очень хотелось стать священником. Часто во сне я видел себя священником. Но мои родители были бедны и дать мне возможность поступить в гимназию, а потом в духовную семинарию никак не могли.

Католическую веру я тогда считал самой священной и самой истинной, и упорно защищал ее, когда случалось столкнуться с атеистами. Когда они указывали мне преступные деяния того или иного священника, то я им смело отрезал, что в этом виноваты только такие священники, а не католическая вера. Только одно мне не нравилось в католической вере: исповедь. Говорить о своих слабостях, проступках или преступлениях совсем чужому человеку, хотя и священнику, мне всегда бывало очень неприятно и казалось неестественным. «Ну, если уж так надо, что же поделаешь», - говорил я себе и раз в месяц ходил исповедоваться. Но на девятнадцатом году жизни, в одиночестве живя в Риге, я все больше и больше стал сомневаться в святости евхаристии. Я стал вспоминать, как, будучи помощником пономаря, я делал и пек эти особые пирожки. И вдруг оттого, что в особом наряде человек произносит в особом месте латинские слова, эти пирожки, не меняя наружности или качества, превращаются в настоящее тело Христа. «Неужели это правда? А может быть, это пустая и глупая выдумка?» - все чаще и чаще стали забредать в мою голову такие мысли. В этих сомнениях протекли три месяца, а я все еще не был в костеле на исповеди. Этого в моей молодой жизни еще не было. Я испугался. Дождавшись субботнего вечера, я – один в своей комнатке – стал на колени и искренне молился, чтобы помог мне Бог освободиться от мучительных сомнений, чтобы мог я опять верить так, как верил прежде. И мне показалось, что религиозных сомнений уже нет у меня. Я постарался вспомнить все мои главные грехи, в особенности то, что редко хожу в костел, а если захожу, так почти уже не молюсь, и что не молюсь вечером и утром. А главное, что часто сомневаюсь в святости евхаристии. Иду спать. Кажется, так спокойно, хорошо. Засыпаю. Утром встаю, быстро одеваюсь и иду в костел. В костеле становлюсь в ряд мужчин, ожидающих у исповедальни. Ксендза еще нет. Но вот приходит, одевшись в стихарь и с епитрахилью на шее, молодой и симпатичный ксендз. И вдруг я направляю взгляд на алтарь и мысленно спрашиваю себя: «Действительно ли я верю в то, что там, в алтаре, таятся не пирожки, а настоящее тело и кровь Христа?» И искренно отвечаю: «Нет, этому не верю, этому не могу уже верить». Ну, а если так, то не могу и лицемерить. Так подумав и всем своим существом это почувствовав, я вышел из ряда и, ничего больше не ожидая, ушел домой. Иду грустным, но в глубине души радостным, что не стал лицемером.

И опять протекают дни, недели, месяцы, и опять страдаю, мучимый сомнениями. Через четыре месяца я еще раз усердно молился и еще раз стал в ряд мужчин, стоявших у исповедальни, но опять должен был идти домой, ничего не добившись. Верить в святость евхаристии я уже не мог, никак не мог, а поэтому уже не мог и исповедоваться. Будучи уже не в состоянии верить в такую важную католическую догму, я уже не верил и во многое другое, я стал сомневаться во всем. Мои сомнения быстро росли, и я все больше и больше стал терять тот смысл жизни, который прежде у меня был. Оклад я получал немалый; но и деньги, и слава, к чему стремились все меня окружающие люди и к чему я сам прежде стремился, стали терять для меня значение. Я увидел, правильнее говоря, почувствовал всем своим существом, что ни слава, ни материальные богатства доставить человеку истинного блага не могут. Богатые, как и бедные, подвержены болезням, страданиям, старости, смерти. А увидев это, я уже не мог, как прежде, оставаться самодовольным католиком и наслаждаться мечтами, что через несколько лет «честным» образом стану богатым, знатным, куплю себе не только велосипед, мотоцикл, но и автомобиль, женюсь на молодой красивой девушке и будут у меня прекрасные дети и пр. и пр. Я видел и чувствовал, что все это пустяки, что все это только мираж. Но как мне жить, к чему стремиться, где искать истинное благо – я не знал. Если все это нехорошо, так что же разумно? В чем смысл жизни? В чем смысл моей жизни? – спрашивал я сам себя и не мог ответить. Маятник моей жизни остановился, и я впал в отчаяние.

Иногда я опять начинал усердно молиться, просить Бога о помощи, просить, чтобы он укрепил мою веру, чтобы я мог верить так, как верил прежде, но молитва уже не помогала: верить как прежде я уже не мог. Да, наконец, нужна ли человеку вера? Есть ли Бог? Есть ли душа? Есть ли посмертная вечная жизнь? – стал я спрашивать сам себя. – Ну, а если нет ни истинной веры, ни Бога, ни души, и человеческая жизнь, полная зла и страданий, кончается здесь? Если так, то стоит ли жить? – стала приходить мне в голову мысль. И с болью в сердце я все чаще и чаще стал подумывать о самоубийстве. Самоубийство казалось мне разумным и единственным выходом. В таком мучительном душевном состоянии я прожил больше полугода. На возникшие вопросы я искал ответ и в книгах, и у людей, но нигде не мог найти его. Многие мои знакомые и друзья надо мною смеялись и никак не могли понять, почему я стал томить свою голову такими, по их мнению, глупыми вопросами.

Приближалась Пасха. Мне как католику непременно надо было пойти в костел, там исповедаться и причаститься. Но делая это, я должен был верить в это. А этому верить я уже не мог. Я почувствовал себя одиноким, несчастным и приуныл окончательно. Приуныл окончательно не только оттого, что, порвав все связи с костелом, я этим причиню мучительные страдания своим любимым родителям, а также и любимым своим сестрам, но главное оттого, что никак не могу найти смысла жизни и, что хуже всего, не надеюсь и в будущем когда-нибудь найти его.

И вот, когда я был совсем уже близок к самоубийству, когда уже шел к Двине топиться, мне как-то нечаянно удалось спастись от этого несчастья. Идя по рижской улице мимо окна книжного магазина (было это в сентябре или октябре 1913 г.), я по привычке поглядел на книги, выставленные в витрине. Увидел я небольшую с портретом бородатого человека книгу под заглавием «Исповедь». Автором этой книги был Лев Николаевич Толстой. К Толстому я тогда относился отрицательно, так как из его сочинений почти ничего не читал, но был предубежден, что Толстой является не только самым ярым атеистом, но и самым большим пессимистом, все отрицающим, отрицающим даже науку, искусство. Но все-таки я эту книгу тотчас же купил. Меня заинтересовало заглавие. Купил, вернулся домой и сейчас же стал ее читать. Читал почти всю ночь без перерыва. И когда я эту книгу прочитал, я заплакал (плакал уже и читая) как маленький ребенок, но плакал уже не слезами отчаяния, а слезами великой радости. Я почувствовал всем своим существом, что мои душевные страдания кончились, что Лев Николаевич Толстой мой спаситель! Я сейчас же купил себе и другие его религиозно-философские книги («В чем моя вера?», «Царство Божие внутри нас» и другие). И стал их читать. И чем больше я их читал, тем все больше и больше радовался тому, что начинаю видеть, понимать. Глубокое и плодотворное впечатление произвели на меня также и художественные сочинения Л.Н. Толстого: «Воскресение», «Смерть Ивана Ильича» и другие, в особенности те, которые он написал после окончательного своего духовного возрождения, то есть после 1880 года.

Только благодаря Льву Николаевичу Толстому я понял, что такое человек, что такое окружающий его мир и как в этом мире надо жить человеку, чтобы быть счастливым самому и помогать другим быть счастливыми. Только благодаря ему я познакомился с учением Христа, и не только Христа, но также с учениями или идеями и других великих мудрецов мира. Только благодаря ему я понял и ясно увидел, что все эти церкви, все их учения, все их догмы, таинства, обряды и все то, что требуется для этих обрядов, является не религией, а только подражанием. Только красивым покровом прикрытый очень вредный обман. Только благодаря ему я понял, что «истинная религия есть такое согласное с разумом и знаниями человека установленное им отношение к окружающей его бесконечной жизни, которое связывает его жизнь с этой бесконечностью и руководит его поступками» («Что такое религия и в чем сущность ее», 35, с. 163). Только благодаря этому я понял, что главное для человека дело – подавлять свои страсти и увеличивать в себе духовную ко всем людям любовь и что достигается это не таинствами, не обрядами, не какой-то благодатью, а только личными усилиями сознания. Только благодаря ему я понял, что личного Бога, Бога-творца, который сотворил мир в шесть дней, и который сотворил свет прежде солнца, и которого, несмотря на его глупости и жестокости, так прославляют все церкви, - что такого Бога никогда не было и нет. Но также благодаря ему я понял, что есть истинный Бог, который является не личностью, не каким-то стариком и не какой-то троицей, а духовной Силой, духовным Началом, которым живо все, что живет. Я понял, что определить это духовное Начало невозможно, что его можно только сознавать, только в самые возвышенные часы или минуты можно его, это духовное Начало, этого Бога-любовь сознавать в себе. Я, наконец, понял, что чем больше человек воспитывает в своем сердце эту божескую любовь, то есть эту истинно духовную, истинно самоотверженную любовь, тем активнее любит других, любит не пустыми словами, а живым практическим делом. Благодаря Толстому я понял, что истинное благо человека – только в такой любви. Когда все это я понял, когда стал этим жить, к этому стремиться, моя душа засветилась, я стал радостным и счастливым. Мне открылся радостный смысл жизни, мне открылись новые и светлые горизонты.

Могу сказать еще и то, что главным руководителем в моей жизни является все-таки не Толстой. Да, Толстым я особенно дорожу, его особенно люблю. Я негодяем был бы, если бы его не любил: в 1913 году он, как я уже и сказал, спас меня от самоубийства, показал мне радостный и осмысленный путь жизни. Но все-таки могу чистосердечно сказать, что самым главным руководителем в моей жизни является не Толстой, не Христос и не кто-то другой из мудрецов или мыслителей, а только мой собственный разум, моя совесть; иначе говоря, то духовное Начало, которое я сознаю в себе и которое было руководителем Толстому, Христу, Будде, Сократу, Эпиктету и всем другим великим мудрецам или святой жизни людям.

Когда я возродился и окреп духовно, я ранней весной 1914 года свою доходную службу бросил. Эта служба была тесно связана с разными мошенничествами, хитрыми махинациями и поэтому с новым моим мировоззрением уж совершенно не согласовывалась. И вообще мне эта рижская жизнь, вся переполненная пакостями, стала очень противна, и потому переменить ее на деревенскую жизнь мне было легко и радостно.

Но здесь я должен сказать, что перед возвращением в литовскую деревню сделал большую ошибку. Эта ошибка связана с тем, что в начале 1914 года в конце февраля приехала в Ригу навестить меня моя мать. И я был таким наивным, что думал, если ей такой разумной и доброй маме я основательно разъясню как церковь извратила истинное учение Христа, как скрыла учение Христа от людей, как прямо затоптала в грязь его учение и как вместо учения Христа проповедует свое учение, чересчур несовпадающее с учением Христа, - то она меня поймет и даже одобрит. Так думая, я стал ей разъяснять, говорить. Но говорил я в грубой, очень задевающей форме. Например, говоря о троице, я сказал, что больше не верю в этих двух мужчин и птицу, а говоря о причастии, сказал, что больше не верю в эти пономарем выпеченные пирожки. Хотя и ясно я изложил разницу между учением Христа и учением церкви, сказав, что истинная вера заключается не а таинствах и обрядах, а в любви к Богу как высшему добру и истине, и к ближнему как к самому себе, и что сущность христианского учения состоит в том, чтобы поступали мы с другими так же, как хотим, чтобы они поступали с нами, и просил прощения, если обидел ее, - я видел по ее лицу, что она, слушая все это, ужасно страдала. Хотя она и ничего мне не сказала, но я видел и чувствовал, что больше всего она страдает оттого, что назвал я троицу двумя мужчинами и птицей и что причастие назвал я пирожками. Я понял, что сделал нехорошо, но вода была уже пролита, и собрать ее я уже не мог. Я не скоро узнал, что на другой день рано утром она пошла в римско-католическую церковь и, упав на колени, жалобно заплакала. Чужие женщины стали ее успокаивать, спрашивать: «Отчего так плачешь, милая, может быть кто умер из близких?» «Да, умер, мой единственный сын умер», - ответила им моя мама. Разумеется, она страдала бы и тогда, когда бы я об этом говорил ей и в восторженной мягкой форме, но все-таки так ужасно, я уверен, не страдала бы. Потом я уже был более осторожен и понемногу сблизился с матерью, отцом и сестрами, но если бы я с самого начала был более осторожен, если бы не унижал предметы их веры, то гораздо скорее и без таких жгучих страданий они привыкли бы к моему новому мировоззрению.

Бросив рижскую службу, я сейчас же возвратился в Литву – жить в деревне, общаться с простым народом, быть обыкновенным батраком-земледельцем, учиться физическому земледельческому труду. И я нанялся служить батраком. Весной, когда рано утром я уходил пахать (когда был уже этому научен), я не мог нарадоваться на восходящее весеннее солнышко, на энергично кликающих пигалиц, на приятно поющих жаворонков и на всю весеннюю природу, проявляющую свою красоту на полях литовских деревень. Только иногда немного бывало неприятно, что некоторые люди этой деревни считали меня помешанным. Оно и неудивительно: прежде они видели меня нарядившимся барчуком, приехавшим из Риги погостить, а теперь я был обросший бородой , по-мужицки одетый деревенский парень, батрак, который не пьет даже домашнего пива, а уж водки – так нечего и говорить, не курит, не ест мяса (но строгим вегетарианцем я стал лишь в начале 1915 года), не посещает костела, Бога признает, но и здесь иначе объясняет, нежели ксендзы. «По-видимому, немного помешанный», - говорили некоторые деревенские жители. Однажды в сумерки я шел по улице этой деревни (Кальнялис). У одного дома, стоя на мостике, разговаривали три молодые девушки. И вдруг, увидев меня, они вскрикнули и стремглав умчались. Что ж поделаешь, сумасшедшего все боятся, - подумал я, но все-таки мне это удовольствия не доставило. Но подобное продолжалось неделю: довольно скоро люди привыкли и сумасшедшим меня уже не считали.

Большим утешением мне было еще то, что в Кальнялисе я таким был не один, что почти вместе со мною приехал из Риги в эту же самую деревню мой хороший друг Эдвардас Рачаускас. Он был моложе меня. Он тоже в Риге имел доходное место, но по моему влиянию это место бросил и, приехав в Кальнялис, нанялся на работу как я. Он был чистой души парень (и так поступил не столько по моему влиянию, сколько, главное, оттого, что очень тогда любил идеи Л.Н. Толстого). Почти каждое воскресенье мы целые часы проводили в сарае, беседуя о самых важных вопросах жизни, именно – о вопросах нравственного самосовершенствования, или читая религиозно-этические книги Л.Н. Толстого. Эти часы были самыми прекрасными часами нашего братского общения. В течение лета я научился почти всем земледельческим работам и очень хорошо себя чувствовал, был веселым и счастливым. Но в начале осени вспыхнула первая мировая война, и это причинило мне очень большую боль. Царская власть объявила мобилизацию «запасных» мужчин, служивших в армии. В конце 1914 года был вызван на военную комиссию и я. Твердо решил не идти, по религиозным убеждениям отказаться. Но комиссия новобранцев как единственного кормильца старых родителей не взяла. Весной 1915 года я служил батраком в деревне Борюнай Йонишкской волости у хозяина Стасюлиса. Этой весной немецкая армия вторглась в Литву, заняла Шяуляй, даже местечко Йонишкис. Многие бежали, убежал и я очень далеко в Латвию, совсем уже близко к российской границе, и здесь остановился. Нанялся месячным работником у богатого латыша-хозяина на полевых работах. У него я проработал полтора месяца. Узнав из латвийских газет, что немецкая армия отступила от Йонишкиса и что русская власть уже начинает брать в армию и единственных сыновей- кормильцев от старых родителей, я от хозяина-латыша ушел и добровольно вернулся в Литву проститься со своими любимыми родителями. Но в Литве меня и подобных мне молодых парней, единственных у родителей, царская власть уже не успела забрать, потому что в середине лета 1915 года немецкая армия заняла не только Йонишкис, но и всю Литву.

Во время немецкой оккупации я жил вместе с моими родителями в захолустье среди литовских лесов в условиях бедного малоземельного хозяйства. Это было скудное крестьянское хозяйство, купленное моим шурином (мужем младшей сестры). Земли было 35 гектаров, но обрабатываемой – не больше 9 гектаров. Вся остальная земля была покрыта лесом, который продавец-помещик должен был срубить через пять лет, но в начале войны убежал в Россию. Почти вся эта земля была скудная, торфянистая, поэтому скудным бывал и урожай. Это маленькое сельское хозяйство находилось в Йонишкской волости и называлось Паудрувес Шилас. В нем и жили мы (а шурин тогда жил в деревне Кальнялис в хозяйстве своего отца). Нас, живущих в лесистой местности, часто посещали убежавшие из немецкого лагеря русские пленные. Некоторые из них были вооружены. По ночам приходили к нам и настоящие вооруженные разбойники. И если бы мы держались принципа непротивления злу насилием, то, наверное, лишились бы жизни. Но мои родители и я никогда им не сопротивлялись насилием, днем и ночью по-хорошему каждого пускали в избу, всегда обращались с ними человечно, охотно давая им поесть, погреться, а потому они нам ничего плохого не делали. А отправившись к другим людям, которые не пускали их ночью в избу и сопротивлялись им топорами и ножами, разбойники таких жестоко избивали, а иногда и убивали.

Живя в Паудрувес Шиласе, я в течение долгих осенних и зимних вечеров очень много учился. Учился литовскому языку, грамматике, синтаксису, математике, физике, естествознанию, географии, этнографии, космографии, истории и пр. Кроме того, изучал религиозно-этические и публицистические произведения Л.Н. Толстого, обличающие нашу скверную жизнь. Могу сказать еще и то, что в зимнее время, поехав в Кальнялис к своему шурину помочь ему дрова свезти из леса домой, по вечерам читал собравшимся у него молодым и пожилым людям народные рассказы, сказки или легенды Л.Н. Толстого. Читал я с русского текста по-литовски. Такие чтения всем очень нравились, и это меня радовало. Особенно нравилась всем сказка Толстого о дураке Иване, «Кавказский пленник», «Бог правду видит, да не скоро скажет», а также «Крестник», «Чем люди живы». Бывало, что некоторые женщины, все это слушая, даже плакали.

Весной 1920 года по стечению обстоятельств мы из Паудрувес Шиласа должны были выселиться. Переселились в местечко Йонишкис. Там попробовал то в одном, то в другом учреждении работать канцелярскую работу. Не понравилось. Хотел уже вернуться в деревню и там служить батраком. Мой добрый приятель Винуас Йонкус уже предвидел для меня и место в одной деревне Йонишкской волости. Но однажды осенью встретил я на улице хорошо знакомого народника Б. Жигялиса. Он меня остановил и спросил, работаю ли я где-нибудь. Я ответил, что нигде теперь не работаю, но собираюсь идти в деревню батрачить. «Не говори глупостей. Иди учительствовать. Завтра я поеду в Шяуляй, поезжай со мною вместе и будешь учителем», - твердо сказал он. На другой день утром мы оба едем на поезде в Шяуляй. Я начинаю тревожиться и говорю Жигялису: «Я ведь почти самоучка. Мне хотелось бы, чтобы меня назначили помощником какого-нибудь старого и опытного учителя». «Ладно, ладно», - улыбаясь, сказал он.

«Вам учителей еще надо?» - спросил Жигялис заведующего отделом просвещения Шяуляйского уезда социал-демократа Маркялиса. «Как же, очень надо, - озабоченным тоном ответил Маркялис. – А как насчет знаний?» «У него больше знаний, чем у нас обоих», - сказал Жигялис. «Тогда прекрасно. Завтра утром принесите мне прошение и краткий очерк вашей жизни, и комиссия просвещения разрешит ваше дело. Думаю, что положительно разрешит», - сказал мне заведующий, записав мою фамилию, имя, отчество и адрес. Когда на другой день утром я принес свои бумаги заведующему, то очень удивился: он на эти бумаги, почти не взглянув, отдал их секретарше, а мне подал напечатанный листок, из которого я узнал, что с 1 октября 1920 года я назначен заведующим начальной школы в деревне Кальнялис Йонишкской волости Шяуляйского уезда. «Не бойтесь, будет хорошо. Заседание комиссии состоялось вчера вечером, я и предложил назначить вас в Кальнялис заведующим. Комиссия мое предложение приняла, а один из членов комиссии сказал, что хорошо вас знает», - сказал, прощаясь со мною Маркялис. Жму ему руку и спешу учительствовать в Кальнялис, тот самый, куда весной 1914 года приезжал из Риги батрачить.

Итак, совсем неожиданно я стал учителем начальной школы. Когда начинал работать, когда втянулся в эту работу, то мне она очень понравилась. Для взрослой молодежи я учредил вечерние курсы. Работал много, работал с удовольствием и радостью. Весной 1921 года во время пасхальных каникул по инициативе Центрального управления Литовского учительского профсоюза был организован в Каунасе (Ковно) учительский конгресс Литвы. На этот конгресс своими средствами поехал и я. В президиум единогласно был избран и профессор Чянискас. На конгрессе был обсужден вопрос об удалении из школы так называемого закона божьего, так как этот закон чересчур уж не совпадал со здравым смыслом, современными знаниями и нравственным чувством. Сказал горячее слово и я. Сказал, что церковь всегда ненавидела более светлую и благородную мысль, что в прежние времена выразителем таких мыслей были мучимы, убиваемы, сжигаемы, как в 1550 году в Риме был сожжен философ и поэт Джордано Бруно, как был мучим в 18 веке знаменитый ученый Галилей. Когда я окончил свою речь, все горячо аплодировали, кроме учителей-клерикалов, которых было сравнительно немного.

Самые главные годы моей жизни в Шяуляй были 1923-1924 гг. В эти годы я был редактором периодического журнала « Возрождение» («Atgimimas»), издаваемого единомышленниками Л.Н. Толстого. Раньше теми же людьми был издаваем небольшой периодический журнал того же направления «Путями любви» («Meilёs keliais») в г. Паневежисе. Но потом решили издавать больший и, главное, более активный журнал «Возрождение» для повышения духовной культуры, и уже не в Паневежисе, а в Шяуляй. Увы, клерикалы и реакционеры не дремали: как только в апреле 1923 года вышел в свет первый номер «Возрождения», вскоре он был конфискован, а редактор (то есть я) привлечен к ответственности. Журнал конфисковали за статью моего друга-сотрудника Балиса Дуды «Как в других странах люди борются против войны». Через полгода состоялся суд, который меня все же оправдал. Второй номер «Возрождения» удалось напечатать в апреле 1924 года. Кроме редактирования журнала мне пришлось написать для него две статьи потому, что Балис Дуда, мой лучший и ближайший сотрудник, который был хотя и моложе меня, но зато способнее, заболел скоротечной чахоткой и был настолько слаб, что смог только обработать отдел библиографии. Но и второй номер тоже вскоре был конфискован за статью Йонаса Иллунаса «Иисус и церковь», а я как редактор через полгода опять был судим. Но и теперь, благодаря энергичной защите адвоката Лукаускаса, суд меня оправдал, а полиция возвратила мне конфискованные экземпляры. Лукаускас не взял за защиту ни единого цента. Хотели мы издать еще третий номер «Возрождения», но воздержались. Воздержались оттого, что не было уже в живых Балиса Дуды, и, главное, оттого, что было ясно, что будет конфискован и третий номер, если будут затронуты наболевшие вопросы.

Летом 1925 года министром просвещения было дано распоряжение об увольнении со следующего учебного года учителей, не имеющих надлежащего образовательного ценза. Поэтому своим старым родителям я нанял в деревне Кальнялис квартиру и переместил их туда из Шяуляя, а сам осенью 1925 года уехал учиться в Кедайнскую учительскую семинарию для приобретения ценза. Кедайнская учительская семинария считалась семинарией левых. И не напрасно: здесь все учителя более или менее были прогрессивных воззрений, демократических взглядов. Летом 1927 года я сдал экзамены и, благодаря этому, приобрел учительский ценз.

Во время учебы в Кедайнской учительской семинарии мне довелось испытать много горя. Сначала пришлось даже изрядно поголодать, потому что литов у меня было мало, и из этой малости надо было посылать родителям. Хорошо еще, что я получал по 50 литов в месяц пособия от Шяуляйского отдела учительского профсоюза и по 100 литов ежемесячно ссуды от Шяуляйского городского управления. Правда, иногда присылал полсотни или сотню литов какой-нибудь добрый друг. Таких бедняков, как я, среди нас было много. Мы узнали, что один из наших товарищей, молчаливый и хороший ученик нашего курса, голодает. Тотчас же собрали для него немного денег. Так собирали между собой деньги для него ежемесячно. Каждый ученик нашего курса давал столько, сколько мог, и таким способом дали ему возможность учиться. Собрались мы однажды в начале 1926 года в зал семинарии о чем-то посоветоваться. Некоторые семинаристы – члены одной из прогрессивных организаций говорили о нуждах и разных невзгодах народа. Было несколько семинаристов клерикальной организации. Один из них стал говорить о том, что все надо возобновить во Христе. Услышав об этом, я не вытерпел и сказал, что они, члены этой организации, являются одураченными рабами римско-католической церкви, нисколько не знающие сущности учения Христа, не знающие, что истинное учение Христа церковь утаила от людей, затоптала его и вместо учения Христа проповедует свое учение, учение кардиналов, пап, которое уже давно сгнило и которое с истинным учением Христа давно уже не имеет ничего общего. И кратко я изложил сущность учения Христа, его отличие от учения церкви – будь то церковь католическая, православная, лютеранская, кальвинистская или какая бы ни была. Кроме членов этой организации все горячо аплодировали моим словам. Но один клерикал, которого не очень уважали и сами его единомышленники, в тот же вечер пошел а ксендзу, законоучителю нашей семинарии, и все рассказал ему. Рассказал искаженно, неправильно, что на этом собрании некоторые ученики якобы говорили о том, как свергнуть теперешнее правительство, а семинарист Левинскас якобы называл учение Христа сгнившим. Результат этого гнусного доноса был тот, что клерикальное министерство просвещения прислало в нашу семинарию преклонных лет должностное лицо, чтобы все расследовать на месте. Это лицо допрашивало некоторых учеников. Но во время сеймских выборов, состоявшихся весной 1926 года, эти христиане-демократы потерпели поражение: большинство голосов получили народники и социал-демократы. Радовались поражению христиан-демократов наши учителя, радовались и мы, ученики.


страница 1 страница 2 страница 3
скачать файл

Смотрите также:
Краткий очерк моей жизни (мои воспоминания)
501.77kb. 3 стр.

Ниже идеи, мысли, результаты, анализ моей жизни, моей борьбы за справедливость, а так же результаты моих исследований, инженерной деятельности
372.5kb. 10 стр.

Этнографический очерк Екатеринославского края Предисловие Этнографическая экскурсия
991.52kb. 5 стр.

© pora.zavantag.com, 2018