pora.zavantag.com Национальность и конформность Стенли Милгрэм
страница 1


Национальность и конформность
Стенли Милгрэм

Человеку, выехавшему в зарубежное путешествие, доставляет удовольствие посылать своим друзьям и близким письма с рассказами о том, что за люди живут в странах, которые он посетил. Национальные стереотипы — неотъемлемая часть народного знания. Об итальянцах говорят, что они «непостоянны», немцев считают «трудолюбивыми», голландцев — «добродетельными», шведов — «аккуратными», англичан — «сдержанными», и т. д. и т. п. Людям во все времена была свойственна склонность создавать обобщенные национальные портреты. В византийских учеб­никах по военному искусству подробно описываются манеры поведения разных на­родов, а американцы до сих пор узнают себя в блестящем национальном портрете, написанном более ста лет назад Алексисом Токвилем.

И все же скептичный исследователь должен все время задаваться вопросом:

«Правда ли то, что говорят об этом народе?» Подобные рассказы могут быть окра­шены предубеждениями и предрассудками, и при отсутствии объективных данных бывает трудно отделить правду от вымысла. Главный вопрос, с которым сталкивает­ся современный исследователь, не желающий ограничиваться литературными опи­саниями: возможно ли объективное изучение различий в поведении разных нацио­нальных групп? Говоря об объективном исследовании, я имею в виду анализ, кото­рый не основан на субъективных суждениях и результаты которого может подтвер­дить любой компетентный исследователь, применяющий те же методы.

Совсем не сложно привести факты, подтверждающие, что люди, живущие в раз­ных странах, зачастую говорят на разных языках, по-разному питаются и имеют разные обычаи. Но можно ли пойти дальше и показать национальные различия на уровне «характера» или «личности»? Когда мы обращаемся к более тонким пара­метрам поведения, нам уже труднее найти факты в пользу существования нацио­нальных различий. Это не означает отсутствия национальных особенностей, это просто говорит о том, что у нас нет надежных оснований для однозначного вывода об их существовании.

Прежде чем сообщить о результатах моего собственного исследования, я хотел бы упомянуть более ранние попытки достижения объективности в изучении этой ускользающей проблемы. Один подход связан с попыткой психологического анали­за произведений литературы и других созданий национальной культуры. Напри­мер, Дональд Мак-Гранахэн из Гарвардского университета проанализировал наиболее успешные театральные постановки в Германии и США и заключил, что не­мецкие персонажи отличаются приверженностью принципам и идеологическим убеждениям, тогда как американские герои стремятся прежде всего к личному удовлетворению. Очевидные недостатки такого исследования связаны с тем, что автор исследует поведение и установки вымышленных персонажей, которые, воз­можно, не имеют ничего общего с поведением реальных людей.

Другая попытка косвенного изучения национальных различий базируется на использовании инструментов клинической психологии. Пионерами этого направ­ления были антропологи, изучавшие маленькие примитивные сообщества, и лишь недавно этот метод нашел применение при изучении современных урбанистиче­ских культур. Подобного рода исследования построены на проективных тестах, та­ких как тест Роршаха и Тест тематической апперцепции (ТАТ). В последнем чело­веку показывают картинку, изображающую относительно неопределенную ситуа­цию, которая допускает неоднозначную интерпретацию, и предлагают придумать небольшую историю. Здесь главное препятствие состоит в том, что эти тесты, по сути своей импрессионистические, недостаточно валидизированы.

И наконец, можно упомянуть попытки исследования проблемы с помощью тако­го метода, как опрос населения, который в нашей стране впервые применили Элмо Роупер и Джордж Гэллап. Английский социолог Джеффри Горер, желая исследо­вать особенности английского характера, проинтервьюировал с помощью опросника 11 000 своих соотечественников. Вопросы были крайне разнообразными и каса­лись таких вещей, как стиль ухаживания, школьная жизнь, домашние занятия, и прочих аспектов повседневной жизни. К сожалению, мы не можем доверять отве­там человека на подобного рода вопросы, и тому есть целый ряд оснований. Человек может умышленно говорить неправду, желая произвести хорошее впечатление, но может и искренне заблуждаться относительно своего поведения — как в силу за­бывчивости, так и вследствие неверного восприятия собственных действий и непо­нимания их истинных мотивов.

Разумеется, не следует огульно отрицать возможность применения перечислен­ных методов при изучении национальных особенностей. Но в принципе, если ты хочешь понять, действительно ли поведение одного народа отличается от поведе­ния другого, разумнее всего изучать поведение непосредственно, в условиях конт­ролируемого наблюдения, которое исключает влияние личных предубеждений и по­зволяет получать более точные оценки.

Важным шагом в этом направлении стала работа интернациональной команды психологов, объединившихся в Организацию сравнительных социальных исследо­ваний. Эта команда, отталкиваясь от гипотезы Стэнли Шехтера из Колумбийского университета, изучала реакции школьников на угрозу и отвержение в семи евро­пейских странах. Исследователи не ставили своей задачей изучение национальных особенностей реагирования, они хотели лишь проверить универсальность концеп­ции угрозы и отвержения. В ходе исследования обнаружились некоторые нацио­нальные особенности реагирования, но психологи сочли их недостаточно достовер­ными. Обнаруженные различия могли быть результатом неадекватности экспери­мента или слабости исходных теоретических концепций. Несмотря на то что дан­ное исследование проводилось с целью подтверждения теории угрозы и отвержения, оно стало поворотным пунктом в сфере межнациональных изысканий. К сожалению, после завершения этой работы Организация сравнительных социальных ис­следований свернула свою исследовательскую программу.

К собственным поискам в этом направлении я приступил в 1957 году. Мне хоте­лось понять, насколько вообще применимы экспериментальные техники для иссле­дования особенностей «национального характера», а если говорить о конкретной цели моего исследования, то я ставил своей задачей измерить уровень конформно­сти в двух европейских странах — в Норвегии и Франции. Я выбрал такой показа­тель, как конформность, по нескольким причинам. Во-первых, национальная куль­тура существует только тогда, когда ее представители следуют определенным стан­дартам поведения, то есть проявляют конформность, — именно этот психологический механизм лежит в основе поведения, которое мы называем культурным. Во-вторых, проблема конформности в настоящее время приобрела почти публицистическое зву­чание: многие социальные критики заявляют, что современный человек чересчур восприимчив к мнению окружающих, и что это пример нездоровых тенденций, су­ществующих в современном обществе. И, наконец, еще одной причиной моего вы­бора было наличие добротных экспериментальных методов для измерения конфор­мности.

Главным инструментом моего исследования стала модифицированная форма экс­перимента по изучению группового давления, — эксперимента, автором которо­го был Соломон Аш и который был повторен многими социальными психологами. В оригинальном эксперименте членам группы, состоящей из шести человек, пока­зывали отрезок определенной длины, после чего каждый из них должен был ска­зать, который из трех других отрезков равен по длине эталонному. В группе был только один наивный испытуемый, все остальные были в сговоре с экспериментато­ром и, следуя его инструкции, в каждой экспериментальной пробе или через опре­деленное количество проб давали неверный ответ. Согласно замыслу, наивному ис­пытуемому всегда приходилось выслушать мнение большинства, прежде чем объя­вить свой ответ. Аш обнаружил, что при такой форме социального давления значи­тельное число испытуемых отказывается доверять собственным безошибочным впечатлениям и соглашается с мнением группы.

В нашем эксперименте стимульным материалом были не карточки с начерчен­ными на них отрезками, а акустические тоны. Пять из шести испытуемых были под­ставными и оказывали давление на наивного испытуемого. Испытуемые, прослу­шав два звука, должны были сказать, который из них длиннее. Подставные испыту­емые всегда отвечали первыми, и «наивный» испытуемый слышал их ответы. В 16 из 30 проб подставные испытуемые давали неверный ответ.

Мы отказались от визуального стимульного материала и отдали предпочтение акустическому, потому что его удобнее использовать в эксперименте с так называе­мыми «фиктивными группами». Технику «фиктивной группы» разработали два психо­лога из Йельского университета — Роберт Блэйк и Джэк Брэм. Они обнаружили, что эксперименты по изучению группового давления можно проводить и при отсут­ствии подставных испытуемых. Достаточно, чтобы наивный испытуемый думал, что они присутствуют, слыша их голоса через наушники. Фиктивную группу несложно создать с помощью магнитофонной записи. Магнитофон не требует почасовой оп­латы и всегда под рукой.







Рис. 1. В эксперименте по изучению конформности от испытуемого требовалось срав­нить долготу двух акустических тонов, подаваемых ему через наушники. Уровень кон­формности определялся по количеству неверных ответов, данных испытуемым вслед за неверными ответами фиктивных участников группы, которые, как полагал испытуемый, находятся в соседних кабинках и слышат те же самые звуковые сигналы. На самом деле соседние кабинки были пусты — иллюзия присутствия других людей создавалась с помо­щью магнитофонной записи. Верхний рисунок изображает, что видит испытуемый, когда входит в лабораторию. Рисунок в центре показывает, как видится ситуация испытуемому, сидящему в крайней левой кабине. На нижнем рисунке представлена реальная ситуация. Иллюстрации Бернарды Брайсон
Переступая порог лаборатории, наивный испытуемый видел, что на стенной ве­шалке висит несколько курток, — таким образом, у него сразу же складывалось впе­чатление, что другие участники эксперимента уже пришли. Испытуемого отводили в одну из шести кабинок и обеспечивали его наушниками и микрофоном. Слушая инструкцию через наушники, испытуемый одновременно слышал голоса других «ис­пытуемых», якобы находившихся в соседних кабинках. Во время эксперимента ис­пытуемый, прежде чем дать свой ответ, слышал пять записанных на пленку ответов.

Только один испытуемый из-за допущенной нами технической ошибки разобла­чил обман; все остальные восприняли ситуацию как подлинную. Большинство ис­пытуемых были глубоко вовлечены в эксперимент, у них возникало сильнейшее напряжение, когда они понимали, что их мнение расходится с единодушным мнени­ем пяти других участников. Ситуация была по-настоящему конфликтной: испытуе­мые должны были сделать выбор между независимым и конформным поведением, и они искренне переживали этот конфликт.

После апробации и усовершенствования экспериментальной процедуры в Гар­вардском университете мы были готовы провести эксперименты за рубежом, с нор­вежскими и французскими испытуемыми. Представители какой из двух нацио­нальных культур будут чаще соглашаться с мнением группы, а какие испытуемые будут более независимы?

Большинство участников норвежского эксперимента были студентами универ­ситета в Осло. Поскольку это самый крупный университет в Норвегии, эксперимен­тальная выборка была вполне репрезентативной в географическом отношении: она представляла и самые северные территории, расположенные за полярным кругом, и западное побережье Норвегии, и бывшую столицу викингов Трондхайм.

В парижском исследовании мы максимально приблизили выборку испытуемых к норвежской по таким характеристикам, как возраст, уровень образования, специ­альность, пол, семейный статус и, насколько это возможно, по социально-классово­му статусу. В географическом плане эта выборка была столь же репрезентативна, как и норвежская, поскольку в Париже обучаются люди из всех регионов Франции. Небольшая часть выборки представляла французскую Северную Африку — эти ис­пытуемые были такими же французами, как и те, которые жили на родине: их роди­тели были французами, и они получили образование во французских лицеях.

В Норвегии эксперимент проводили урожденные норвежцы; люди, голоса кото­рых испытуемый слышал через наушники, также были норвежцами. Во Франции все участники эксперимента были соответственно французы. Мы приложили нема­ло усилий, пытаясь добиться максимальной идентичности норвежской и французс­кой групп. Люди, в совершенстве владеющие обоими языками и чувствительные к их нюансам, прослушали множество записей и отобрали из них две эквивалентные по групповой атмосфере.

Норвежское исследование проводилось в Институте социальных исследований (Осло) и на психоло­гическом факультете университета Осло. Хочу выразить особую благодарность представителям этих уважаемых научных учреждений Эрику Ринду и Азе Груд Скаард за их великодушную помощь в орга­низации исследования. Доктор Роберт Паже из Парижского университета создал все необходимые условия для проведения исследования во Франции. Моими непосредственными помощниками были Гутторм Лангаард и Мишель Моги.

Рис. 2. Все 100 норвежских испытуемых были студентами университета в Осло, где обучаются люди со всей страны. Их родные города и регионы отмечены точками на карте.
В первой серии экспериментов нами было обследовано 20 норвежских и 20 фран­цузских испытуемых. Норвежские испытуемые проявили конформность в 62% критических проб (пробы, в которых группа дает неверный ответ); французские ис­пытуемые продемонстрировали конформное поведение в 50% критических проб.

После завершения опыта испытуемому сообщали об истинной цели исследова­ния и просили его выразить свое отношение к эксперименту. Почти все испытуе­мые, как норвежцы, так и французы, приняли ситуацию «за чистую монету» и при­знались, что чувствовали сильное давление группы. Один норвежский студент, ро­диной которого был заполярный Нордленд, сказал: «По-моему, эксперимент отлич­но подготовлен. Я бы никогда не догадался о замысле, если бы мне не объяснили его. Конечно, не очень-то приятно осознавать, что тебя обвели вокруг пальца». Дру­гой норвежский испытуемый самокритично заметил: «Да, вы здорово разыграли меня. Я, как дурак, клюнул на вашу удочку. ...Наверное, интересно изучать психо­логию, да?» Примерно такие же реакции мы получили во Франции. Можно сказать, что на испытуемых произвела впечатление сама идея психологического экспери­мента. (Ни в Норвегии, ни во Франции психологические исследования не проводят­ся в таких масштабах и с такой интенсивностью, как в США, поэтому жители этих стран почти ничего не знают о специфических уловках психологического экспери­мента.)







Рис. 3. В парижском исследовании участвовали 95 студентов, обучающихся в Пари­же. Выборка максимально соответствовала норвежской. Французские и североафрикан­ские регионы, представленные в выборке, отмечены точками на карте.
Разумеется, было бы несерьезно делать какие-либо выводы на основании одного эксперимента. Поэтому мы провели несколько экспериментов — как в Норвегии, так и во Франции. Во втором эксперименте мы попытались изменить отношение испытуемых к исследованию, желая посмотреть, повлияет ли это на первоначаль­ные результаты. В этой серии (как и во всех последующих сериях) испытуемым го­ворили, что результаты эксперимента будут учтены при разработке авиационных сигналов безопасности. Таким образом, испытуемый понимал, что от его ответов будет зависеть жизнь многих и многих людей. Как и ожидалось, на этот раз испыту­емые проявили несколько большую независимость от группы, но норвежцы вновь оказались более конформными, чем французы (56% против 48%).

Мы отдавали себе отчет в том, что норвежцы и французы могут различаться в своей способности к различению долготы звука и что, возможно, именно этим фак­тором объясняется различие в количестве неправильных ответов, данных норвеж­скими и французскими испытуемыми в группе. Поэтому перед началом экспери­мента каждый испытуемый прошел тест на различение звуков, и по результатам этого теста мы не обнаружили различий между двумя выборками испытуемых.

В первых двух экспериментах от испытуемого требовалось не только принять решение перед лицом единодушного мнения группы, но и открыто объявить о своем решении группе (так, по крайней мере, думал испытуемый). Другими словами, по­веденческий акт имел черты публичности. Ни для кого не секрет, что наиболее наглядно конформность проявляет себя именно в публичном поведении. Если пове­дение человека или его манера одеваться резко расходятся с общепринятыми стан­дартами, реакция общества бывает, как правило, мгновенной и весьма критичной. Поэтому мы спросили себя: может быть, норвежцы так конформны только в ситуа­ции публичности, когда они знают, что должны объявить свои ответы вслух? Чтобы ответить на этот вопрос, мы провели эксперимент, в котором испытуемому разре­шалось записывать свои ответы на бумаге, не объявляя их вслух. В эксперименте участвовали 20 норвежских и 20 французских студентов.

базовый «авиационый» тайное цензура повтор

эксперимент фактор голосование стимула
Рис. 4. Во всех пяти тестах норвежцы (светлый тон) продемонстрировали более кон­формное поведение, чем французы (темный тон), но в обеих выборках отмечены схожие колебания уровня конформности. Черным пунктиром обозначена доля неправильных от­ветов, данных контрольными группами испытуемых обеих национальностей при отсут­ствии социального давления. Первый столбец представляет результаты базового экспе­римента. В следующем тесте испытуемым говорили, что результаты эксперимента будут учтены при разработке сигналов авиационной безопасности, что повышало значимость исследования. Этот «авиационный» фактор был сохранен во всех последующих тестах. В третьем тесте испытуемые, вместо того чтобы объявлять свои ответы вслух, записыва­ли их на бумагу. В ситуации «цензуры» социальное давление усиливалось критическими комментариями членов группы. В последнем эксперименте «цензура» сохранялась, но ис­пытуемые могли просить повторения звуковых сигналов, на что «отваживались» в основ­ном французы.
Снятие требования публичного ответа привело к существенному снижению уров­ня конформности в обеих выборках. Но французские испытуемые и на этот раз про­демонстрировали более независимое поведение, чем норвежцы. Парижские сту­денты согласились с группой в 34% критических проб, тогда как в Осло аналогич­ный показатель приближался к 50%. Таким образом, снятие требования публичного ответа снизило конформность на 14% во французской выборке и только на 6% в норвежской.

Удивительно, что норвежцы так часто присоединялись к мнению группы даже в условиях тайного голосования. Возможно, среднестатистический норвежец дей­ствует из опасения (в данном случае не важно, чем оно вызвано), что действия, со­вершенные им тайно, в конце концов станут известны группе. Опрос норвежских испытуемых дает некоторые косвенные подтверждения этому предположению. Хотя мы и заверяли всех испытуемых, что группа не узнает об их ответах, один из нор­вежцев признался, что испытывал опасения во время эксперимента, поскольку слиш­ком часто не соглашался с мнением группы и боялся, что экспериментатор соберет группу, чтобы обсудить с ней возникшие разногласия.

Другой норвежский испытуемый, который согласился с группой в 12 из 16 кри­тических проб, так объяснил нам свое поведение: «В наше время нельзя слишком часто противопоставлять себя большинству. Когда я учился в школе, я был более независимым. Но сейчас жизнь заставляет меня быть покладистее. Если ты посто­янно противопоставляешь себя окружающим, у них может сложиться дурное мне­ние о тебе. Возможно, я исходил из этих соображений». Его спросили: «Даже в си­туации тайного голосования?» Он ответил: «Да, даже сидя один в кабине, я пред­ставлял, что подумали бы обо мне люди».

В четвертом эксперименте мы проверили чувствительность норвежских и фран­цузских испытуемых к еще одному аспекту группового мнения. Мы задались вопро­сом: как поведет себя испытуемый, если услышит, что группа открыто критикует его? Логично было бы ожидать в этих условиях повышения уровня конформности. С другой стороны, активная критика способна побудить человека к протестному поведению. Более того, можно было ожидать, что норвежцы отреагируют на крити­ку иначе, чем французы. Некоторые мои коллеги предположили, что у французских испытуемых критика лишь возбудит упрямство и сделает их еще более несговорчи­выми.

Для того чтобы проверить все эти предположения, мы записали на пленку ряд критических комментариев, которые должны были играть роль негативных санк­ций; каждый раз, когда ответ испытуемого расходился с мнением большинства, он слышал один из этих комментариев. Первым и самым слабым наказанием за несо­гласие с группой — как в норвежском, так и во французском экспериментах — было хихиканье одного из членов группы. В последующем испытуемый слышал все более суровую критику в свой адрес. В норвежском эксперименте в основе критических высказываний лежал вопрос: «Skal du stikke deg ut?», означающий примерно сле­дующее: «Рисуетесь?» или «Хотите выделиться?» Эквивалентные по силе высказы­вания использовались во французском эксперименте. В Париже, когда испытуемый не соглашался с мнением группы, он слышал через наушники: «Voulez-uous faire remarquer («Хотите обратить на себя внимание?»).

Эта прямая критика вызвала значительное повышение уровня конформности и в парижской, и в норвежской выборках. Французские испытуемые теперь соглаша­лись с мнением большинства в 59% критических проб. В Норвегии уровень конформ­ности выросло 75%. Но удивляет не это, а то, как реагировали испытуемые на кри­тические высказывания. Норвежские испытуемые воспринимали их совершенно пассивно, тогда как во французском эксперименте большинство испытуемых (бо­лее 50%) так или иначе ответили на критику. Два французских испытуемых, один родом из района Вогезов, а другой — из департамента Эр-э-Луар, пришли в такую ярость, что обрушили на обидчиков настоящие потоки брани.

Даже когда мы позднее объяснили испытуемым, что в эксперименте использова­лась магнитофонная запись, многие из них не верили нам. У них не укладывалось в голове, каким образом нам удалось так правдоподобно вставить критические ком­ментарии в магнитофонную запись, тем более что мы не знали, какой ответ даст испытуемый в каждом конкретном случае. Все дело в том, что мы использовали два магнитофона. На одном проигрывалась стандартная запись, воспроизводящая зву­ковые сигналы и оценки группы и содержащая «пробелы», во время которых испы­туемый должен был дать свой ответ. На другой пленке были записаны только крити­ческие комментарии членов группы. Всякий раз, когда ответ испытуемого расхо­дился с мнением группы, экспериментатор просто включал второй магнитофон и испытуемый слышал тот или иной комментарий. Комментарии звучали сразу же вслед за ответом испытуемого, что создавало у него впечатление абсолютной спон­танности.


Рис. 5. Фактор цензуры привел к повышению уровня конформности. Диаграммы пока­зывают распределение норвежских испытуемых (всего 20 человек) по трем категориям в ситуации отсутствия цензуры (а) и в условиях цензуры (б). В категорию малоконформ­ных отнесены те испытуемые, которые присоединились к мнению группы не более чем в 6 из 16 критических проб; умеренно конформных — от 7 до 11 раз; высококонформных — от 12 раз и более.
В целях более достоверной интерпретации результатов мы провели еще одну се­рию экспериментов. Многие норвежские испытуемые, когда экспериментатор в беседе после завершения опыта просил их объяснить свое поведение, говорили, что соглашались с группой, потому что сомневались в точности своей оценки, и что будь у них возможность развеять эти сомнения, они были бы более независимы в сужде­ниях. Чтобы проверить, насколько это объяснение соответствует действительно­сти, мы провели эксперимент, в котором испытуемый имел возможность попросить повтора стимула, после чего должен был дать свой ответ. При наличии сомнений в точности своей оценки он мог позвонить в колокольчик и вновь прослушать звуко­вые сигналы. Как и в предыдущем эксперименте, все ответы испытуемого, расходив­шиеся с мнением большинства, встречали открытое осуждение группы, но группа не критиковала его просьбы о повторе сигналов. Оказалось, что даже такой относи­тельно простой поведенческий акт, как просьба, требует от человека большой неза­висимости. В норвежской выборке только 5 испытуемых попросили повторить зву­ковые сигналы, тогда как во французской выборке на это «отважились» 14 человек. Французы и на этот раз продемонстрировали большую независимость: согласие с группой было отмечено в 58% критических проб, а в норвежской выборке — в 69% проб.

После этого эксперимента мы перенесли исследование из университетской сре­ды в производственную. Обследовав сорок норвежских рабочих, мы установили, что они почти не отличаются от норвежских студентов по показателю конформности. Однако одно немаловажное отличие все же обнаружилось. Во время эксперимента многие студенты были напряжены и взволнованы, рабочие же воспринимали ситуа­цию спокойно, а по окончании эксперимента, узнав об обмане, искренне веселились. К сожалению, нам пока не удалось обследовать аналогичную группу французов.

С какой бы стороны мы ни подходили к анализу данных, все они указывают на то, что французы более независимы в своем поведении, чем норвежцы. Двенадцать процентов норвежских студентов и только 1 % французских согласились с мнением группы в каждой из 16 критических проб. Сорок один процент французов и лишь 25% норвежцев продемонстрировали ярко выраженное независимое поведение. Во всех 5 экспериментах, проведенных в обеих странах, французы были более ус­тойчивы к групповому давлению.

Эти результаты ни в коей мере не окончательные. Скорее их следует принять за отправную точку для продолжения и расширения границ исследования. Но даже эти предварительные, неполные данные надежнее, чем любые кабинетные рассуж­дения о национальном характере.

Тем не менее всегда полезно сопоставить результаты экспериментального иссле­дования с субъективными представлениями о национальном характере и повседнев­ными наблюдениями за поведением представителей иной национальной культуры. Если результаты эксперимента противоречат твоим субъективным впечатлениям, необходимо провести другие эксперименты, найти новые подходы к исследованию изучаемого феномена для того, чтобы снять противоречия. Разумеется, расхожде­ния могут быть результатом неверной оценки национальной культуры, — слишком часто мы воспринимаем другой народ сквозь призму стереотипов и предубеждений, вместо того чтобы взглянуть на него объективно. Но как бы то ни было, в нашем ис­следовании результаты эксперимента вполне согласуются с данными наших наблю­дений. Понимая, что любые данные могут оказаться полезными, позволю себе по­делиться впечатлениями, которые сложились у меня о норвежцах и о французах.

Норвежское общество представляется мне в высшей степени сплоченным. У нор­вежцев сильно развито чувство групповой идентификации, они «настроены» на нужды и интересы окружающих. Реальным воплощением этого чувства социальной ответственности является мощно развитая сеть учреждений социальной защиты населения. Норвежцы безропотно платят огромные налоги, необходимые для под­держки социальных программ. Неудивительно, что такого рода социальная сплочен­ность идет рука об руку с высоким уровнем конформности.

По сравнению с норвежцами французы демонстрируют гораздо меньше согла­сия как в социальной, так и в политической жизни. Если норвежцы благополучно живут с одной конституцией, принятой в 1814 году, то французы пережили четыре республики, но так и не сумели прийти к политической стабильности. Я далек от того, чтобы возводить мои наблюдения в степень общих законов социальной психо­логии, но не могу не отметить, что чрезвычайное разнообразие мнений, характери­зующее политическую жизнь Франции, обнаруживается и на более интимном уров­не. Традиция несогласия, диссидентства просочилась в местные бистро — там, сидя за чашкой кофе, французы ведут споры друг с другом и критикуют все и вся. У постороннего наблюдателя нередко возникает впечатление, что французы прида­ют непомерно высокое значение возможности проявить несогласие, что их крити­ческий настрой выходит за все разумные пределы, и уже эта особенность нацио­нальной жизни может объяснить сравнительно низкий уровень конформности, обнару­женный нами во французских экспериментах. Кроме того, как показало исследование Стэнли Шехтера, постоянное наличие широкого диапазона мнений способствует освобождению индивидуума от социального давления. Примерно к тому же выводу подводят нас результаты последних исследований, в которых изучалось поведение американцев на выборах. Как свидетельствуют результаты, чем в более широком спектре мнений живет человек, тем выше вероятность того, что он проголосует не так, как голосует группа, к которой он принадлежит. Все эти факторы помогают нам объяснить сравнительно высокий уровень независимости, продемонстрирован­ный французскими студентами.

В любом случае наши эксперименты показывают, что социальная конформность не является исключительно американским феноменом, в чем пытаются убедить нас некоторые критики. Определенная доля конформизма, по-видимому, необходима для функционирования любой социальной системы. Самое главное и самое сложное — установить здоровый баланс между личной инициативой и социальным давлением.

Может возникнуть вопрос: правомерно ли изучать национальные особенности, отталкиваясь от существующих государственных границ? Мне представляется, что такой подход правомерен тогда, когда государственные границы совпадают с куль­турными, географическими или биологическими границами. Зачастую государ­ственные границы являют собой признание исторически общих для данной терри­тории обычаев и традиций. Более того, границы, будучи установлены, сами начина­ют накладывать ограничения на социальную коммуникацию.

Поэтому, сравнивая одну национальную культуру с другой, мы не должны забы­вать о том, что вариативность поведения существует внутри каждой национальной культуры. И норвежцы и французы продемонстрировали весь спектр поведения — от абсолютно независимого до абсолютно конформного. Наверное, по какому бы параметру мы ни сравнивали один народ с другим, мы неизбежно обнаружим, что между ними существует столько же сходства, сколько различий. Однако это обсто­ятельство не должно удерживать нас от попыток определения национальных норм и поиска статистически достоверных обобщений, касающихся поведения разных народов.



В настоящее время мы планируем продолжить изучение национальных особен­ностей. На недавнем семинаре, проведенном в Йельском университете, я спросил студентов, какие черты немецкого национального характера могли бы помочь нам объяснить эпоху нацизма в истории Германии. Студенты предположили, что по срав­нению с американцами немцы более агрессивны, более дисциплинированны и бо­лее склонны подчиняться авторитетам. Я не знаю, насколько эти предположения соответствуют действительности — подтвердить или опровергнуть их могут только результаты соответствующего экспериментального исследования.

 Первая публикация в Scientific American. Vol. 205, No. 6 (December 1961), pp. 45-51. Воспроизводится из книги: Милграм С. Эксперимент в социальной психологии. – СПб.: Питер, 2000, с. 199-211.



страница 1
скачать файл

Смотрите также:
Национальность и конформность Стенли Милгрэм
196.12kb. 1 стр.

Народы восточной Прибалтики и Русь в борьбе против немецких, {каких (национальность)} и {каких (национальность)} захватчиков. {Какая} битва и {какое} побоище
33.28kb. 1 стр.

Историю логических машин обычно возводят к концу XII в., но сам этот термин появился только во второй половине позапрошлого столетия
416.44kb. 2 стр.

© pora.zavantag.com, 2018