pora.zavantag.com Всему просвещенному миру известно и переизвестно, что понедельник
страница 1 ... страница 2 страница 3 страница 4 страница 5

Похоронивши буквально по завещанию своего наилучшего друга, я вскоре уехал в Киев, на место службы, поручив Степану Мартыновичу писать ко мне ежемесячно подробно обо всем, что делается на хуторе.
Каждое первое число аккуратно я получал письмо от почтеннейшего моего товарища. Письма его, разумеется, не сверкали той ослепительной молнией ума и воображения, ни ученостью, ни новым взглядом на вещи, ни новыми идеями, ни даже блестящим слогом, как, например, поражают "Письма из-за границы" законодателя русского слова77 или задушевного друга и помощника его "Письма из Финляндии78. Нет, в письмах моего товарища ничего этого не просвечивало. Зато в его нехитрых посланиях, как алмаз в короне добродетели, горела его непорочная душа.
Прочитывая его письма, я как бы сам присутствовал на хуторе, малейшие подробности я видел; видел, например, как неосторожную Марину, пришедшую на досуге в пасику, пчела за нос укусила, и она была такая смешная, что даже Прасковья Тарасовна улыбнулась.
Школу свою распустивши на пасху, он уже не собирал ее, чтобы иметь больше времени для наблюдений за пасиками и вообще по хозяйству на хуторе, потому что Прасковья Тарасовна совершенно ото всего отказалась и собиралась уже принять чин инокини, только не во Фроловском монастыре в Киеве, а в чигиринской богоспасаемой пустыни. Уже было совсем собралась, и паспорт взяла, и котомку сшила, только вдруг, как с неба упал, явился на хуторе Зосим Никифорыч. Явился, и всё пошло вверх дном. Сначала он скрывал свои гнусные страстишки, потом слегка начал обнаруживаться, а потом завел в доме кабак и игорное сборище, отрешил от всякого вмешательства в дела по хозяйству смиренного моего товарища и, наконец, выгнал из дому почтеннейшую кроткую старушку Прасковью Тарасовну. Она, бедная, приютилася в школе у сердобольного Степана Мартыновича и более трех лет слушала неистовые песни пьяных картежников. Я хотел вступиться за права законного наследника, но она меня умоляла не трогать Зосю, - авось либо само всё придет к лучшему концу.
Прошел еще и еще год, а лучшего конца не было. Наконец, я решился написать Савватию письмо, в котором советовал ему, если он хочет успокоить последние дни своей матери и сохранить хоть малую часть своего наследия, то взял бы, если можно, отставку, а нельзя, то шестимесячный отпуск и чем скорее, тем лучше - приезжал на хутор.
Савватий так и сделал, - взял отставку, потому что срок службы, назначенный за воспитание правительством, был кончен, и, следовательно, он мог располагать собою по произволу. По приезде своем на хутор он тоже должен был приютиться в школе, потому что в дом срамно было войти. Сначала обратился он к брату с лаской, но тот ввернул ему такое словцо, какого не найдете в словаре любого городничего. Тогда обратился он к властям, и в силу духовного завещания был введен во владение хутором и принадлежащими ему добрами, а Зосим был изгнан с посрамлением.
Возмутилось твое безмятежное, кроткое сердце, когда ты подошел с ключом в руках к заветному шкафу, стерегущему святыню, в нем хранимую, проклятием умирающего человека. Возмутилось твое благородное сердце, когда ты прикоснулся к замку, уже сломанному. Возмутилось твое бедное сердце, когда ты, растворив шкаф, увидел заветные гусли, на которых бряцал вдохновенный, как Давид, Григорий Гречка и маститый благородный отец твой возмущал иногда тихими аккордами невозмутимое сердце своей подруги и безмятежное благородное сердце своего единого друга, Степана Мартыновича. Ты увидел их разбитыми, струны живые изорванными, а прекрасное изображение пляшущих пастушек запятнанное горячей табачной золою; псалтырь же его священная, Геродот79 его, единая его радость - летопись Конисского наполовину изорвана для закуривания трубок.
Увидя все это, Савватий остолбенел. Слезы градом покатились по его мужественным бледным щекам, и он тихо, едва внятно, проговорил: - Бог вам судия! Вандалы! Варвары!
На третий день после этой сцены получил я разбитые гусли с письмом в Киеве и тотчас же отдал их искусному гардировщику; а когда они были готовы и струны натянуты, я уложил их в ящик, взял отпуск на 28 дней и уехал в Переяслав, т. е. на хутор. Я застал их еще в школе, но дом был уже вычищен, выбелен и к завтрему приглашено уже духовенство, т. е. соборный протоиерей с причетом и покровский отец Яков, тоже с причетом, чтобы освятить обновленное жилище. Раскупорили гусли, и откуда взялась радость и веселие? Савватий, легонько касаяся струн, запел своим прекрасным тенором свою любимую песню:
Чи я така уродилась,
Чи без долi охрестилась,
Чи такiї куми брали,
Талан-долю одiбрали.
Степан Мартынович ему тихонько вторил, а Прасковья Тарасовна, сидя в уголку, навзрыд плакала.
На завтрашний день, часу около десятого, явилося духовенство с крестами и хоругвями. Освятивши дом, совершен был крестный ход вокруг хутора и пасики, с пением псалмов и стихирей. Сам протоиерей, почерпнув воды из Альты и осеня ее знамением животворящего креста, кропил сначала всех предстоящих, а потом каждого по одиночке, и по совершении священнодействия, разоблачась, благословил ястие и питие, сел за трапезу, а за ним и прочий чин духовный и светский.
Прасковья Тарасовна просто помолодела. Она вспомнила бывалые свои религиозные пиры и, как во время оно, обходила стол кругом с бутылкой и рюмкой, умаливая каждого гостя хоть покуштувать. Гости, разумеется, по обыкновению отнекивались. Один только либерал, стихарный соборный пономарь, не отнекивался.
Когда же трапеза приблизилась к концу и ничего уже не подавалось съедобного, опроче сливянки, тогда духовенство, не выходя из-за стола, встало и возгласило стройным хором:
Спаси уповающих на тя,
Мати незаходимого солнца.
По окончании гимна и послеобеденной благодарственной молитвы духовенство благодарило хозяев и снова село на места, уже не трапезы ради, а ради назидательной беседы. Низший чин духовный, как-то: дьячки, пономари и клир, вышли из светлицы и, погулявши малый час по саду, вышли на леваду, а там стоял ожеред только вчера сложенного сена, вот они, с общего согласия, расположилися в тени и почили сном праведных все до единого.
В светлице же беседа длилася почти что до вечерен. Было говорено много о предметах, касающихся общежития, и также о предметах, касающихся философии и богословия. Особенно отец Никанор, молодой священник, богослов, говорил много, и всё из писания, и всё по-римски, гречески и еврейски, всех писателей христианской древности так и валял наизусть. Старцы, дивяся его великому гениусу, только брадами белыми помавали и значительно посматривали друг на друга, как бы говоря: вот так голова! А Прасковья Тарасовна, слушая витию, просто плакала. Степан Мартынович, может быть, больше всего собора разумел говорящего, но не обнаруживал этого ни единым движением. Когда же Прасковья Тарасовна заплакала, то он начал утешать ее, говоря, что отец Никанор читает совсем не жалобное, а более сатирическое.
Отец же протоиерей, чтобы положить конец сей слезоточивой трагедии, просил подать себе гусли. Гусли поданы, и он встал, расправил руками белоснежную свою бороду, завернул широкие рукава своей фиолетовой рясы, возложил персты своя на струны и тихим старческим голосом запел:
О всепетая мати!
К нему присоединился собор духовенства, Савватий и даже сам Степан Мартынович. Сверх ожидания пение было тихое и прекрасное. После этого гимна были петы еще разные канты духовного содержания. Дошло, наконец, и до песен мирского, житейского содержания. Уже начали было хором:
Зажурилась попадя
Своею бiдою...
Но отец протоиерей, видя близкий соблазн и недремлющие силы врага человеческого, повелел садиться в брички и рушать во-свояси, что, к немалому огорчению Прасковьи Тарасовны, и было исполнено.
Причет же церковный вышел из-под сена уже в сумерки и, не заходя на хутор, перелез через тын и, выйдя на шлях, ведущий к городу, с общего согласия запел хором:
Жито, мати, жито, мати,
Жито не полова...
Вечер был тихий, и Степан Мартынович, подойдя к Альте, остановился и долго слушал стихающую вдали песню и никак не мог догадаться, кто бы это мог петь так сладкогласно?
Исполнив священный долг душеприказчика, возложенный на меня покойным другом моим, Никифором Федоровичем Сокирою, я на другой день после описанного мною праздника уехал в Киев. Савватий Сокира мне чрезвычайно понравился своими правилами, - образом взгляда на вещи вообще и на человека в особенности, своим юношеским девственным взглядом на всё прекрасное в природе. Когда он говорил о закате солнца или о восходе луны над сонным озером или рекою, то я, слушая его, забывал, что он медик, и радовался, что физические науки не погасили в его великосильной душе священной искры божественной поэзии.
Прощаясь с ним, я не мог ему (по праву старшинства) ничего лучше посоветовать, как следовать влечению собственных чувств и убеждений, и только завещал ему писать ко мне как можно чаще.
По приезде в Киев выгрузили из моей нетычанки и трехведерную кадушку белого, как сахар, липцу.
- Это, - говорит мой Ярема, - подарок Степана Мартыновича. Они сами поставили и крепко наказали, чтобы не говорить вам ни слова.
- Ну, спасибо ему, что полакомил нас с тобою, стариков. Нужно будет и ему что-нибудь послать, а? Как ты думаешь, Яремо?
- Разумеется, нужно, мы с вами не скотина какая-нибудь бесчувственная.
- Да что же ему послать-то такое? Право, не придумаю. Заказать разве Сенчилову образ для его пасики? Так образ у него есть хороший. Да! Он как-то говорил, что ему хотелось бы прочитать Ефрема Сирина. Прекрасно! Возьми, Яремо, эти деньги и эту записку и ступай в лавру, спроси там отца типографа, отдай ему всё это, а от него возьми большую книгу и принеси домой.
Через несколько дней Степан Мартынович сидел на своей пасике и пытался [найти] у Ефрема Сирина, отчего вышла такая противоположность между родными братьями, а прочитавши от доски до доски, он крепко призадумался. После раздумья написал письмо отцу типографу, прося его прислать ему Иустина Философа, на что и прилагает 5 рублей серебром. Но как Иустина Философа не нашлось в киево-печерской книжной лавке, то Степан Мартынович и остался при своем убеждении, что такие чудеса совершаются токмо единою всемогущею волею божиею, и что он не подозревает даже ниже малейшего влияния человека на человека.
Вместо Иустина Философа отец типограф прислал ему акафист пресвятой богородицы Одигитрии80 и Киевский Патерик81, из которого он почерпнул прекрасные, назидательные идеи и решился по гроб свой подражать святому, прекрасному юному отроку праведного князя Бориса82.
В продолжение года получил я всего два письма от Савватия Сокиры, и те без всякого внутреннего содержания. Письма эти напоминали мне школьника, пишущего письмо к своим родителям по диктовке своего наставника. Впрочем, он сам чувствовал пустоту своих писем и извинялся тем, что материалов еще не накопилось для порядочного письма, говоря, что самая скучная и монотонная история - [история] самого счастливого народа.
Зато аккуратно, каждый месяц, снабжал меня длинными посланиями почтеннейший Степан Мартынович. Все происшествия, не имеющие никакого отношения к моим хуторянам, он описывал с усыпляющими подробностями, например: "Накануне воздвижения честного и животворящего креста господня у приятеля моего мещанина Карпа Зозули кобыла ожеребилась буланым жеребчиком, а у соседа нашего той же ночи вола украдено". Что же касалося собственно хуторян, тут плодовитости его не было пределов. Словом, он воображал себя душеприказчиком, а меня своим товарищем.
В одном из своих нелаконических писем описывает он появление Зосима на хуторе в самом жалком виде:
"Он постучался в двери моей школы, когда я уже совершил молитвы на сон грядущий и читал уже третий кондак акафиста пресвятой богородицы Одигитрии. Страх и трепет прийде на мя.
- Кто там? - воскликнул я во гневе.
- Отвори, - говорит, - Христа ради, Степан Мартынович!
Я чувствую, что называет меня по имени, взял каганец, пошел и отворил двери. Свет помрачился в очах моих, когда увидел я едва рубищем прикрытого входящего в школу блудного сына Зосю.
- Что, - говорит, - не узнал меня, дядюшка? А, каков я молодец?
- Очам своим не верю! - говорю я.
- Ну, так ощупай хорошенько и рукам поверь.
- Не верю! - проговорил я снова.
- Я, - говорит он, - твой бывший ученик, а теперь заслуженный вор, пьяница и привилегированный картежник - Зосим Сокирин. Ну, теперь знаешь?
- Знаю, - говорю я.
- А коли знаешь, так и толковать больше нечего: посылай за сивупле! Разумеешь? За водкой. Да поищи, нет ли где заплесневелого кныша от прошлогодней хавтуры83.
- Горилки, - говорю, - нет, и послать некого.
- Давай денег, я сам пойду.
Я дал ему на кварту денег, и он поспешно удалился. Достал я из коморы меду, хлеба, поставил на стол и хотел было продолжать акафист, но дух мой был возмущен и помышления мои омрачены были внезапным видением. Долго ходил я по школе, как в лесу неисходимом, а Зося не являлся. Свеча перед образом догорела, я другую засветил, и та уже наполовине, а Зоси нет как нет. - Господи, - думаю себе, - живый на небесех, сердцеведче наш! Не навождение ли сатанинское было надо мною? - И, прочитавши "Да воскреснет бог", я успокоился духом, прочитал снова акафист пресвятой богоматери Одигитрии и осенил крестным знамением двери, окна и комын, прочитал трижды "Да воскреснет бог" и отошел ко сну.
На другую ночь повторилося то же самое видение, на третью тоже, и я все ему даю на кварту горилки, и оно исчезает. Я сообщил о сем видении Прасковье Тарасовне, и она, бедная, изъявила желание провести ночь в моей школе, чтоб увидеть сие видение.
Ввечеру мы с Прасковьей Тарасовной вышли из хутора, как будто на проходку. Савватий Никифорович были в городе по долгу службы. Когда смерклося, мы пришли в школу. Я засветил свечу и достал Патерик.
Начал читать, утешения ради, житие преподобного мученика Моисея Угрина, за целомудрие пострадавшего от некия блудныя болярыни. И дочитал уже, как он, прекрасный юноша, в числе прочих плененных, по разделу достался на долю вдовы воеводыни, лицем зело красныя, а сердцем аспиду подобныя. Первая услышала стук в двери Прасковья Тарасовна, а потом уже я. Закрывши книгу, я пошел отворить дверь, и она вышла за мною, чтобы спрятаться в сенях и не быть видимою. Но когда я отворил дверь, с каганцом в руке, и она увидела лицо, омраченное развратом, своего Зоси, то вскрикнула и повалилася на землю, лишенная всякого чувствия. Он же рыкнул на меня, аки лев свирепый:
- А, подлец, христопродавец, ты меня продать хотел! Говори, кто здесь, а не то тут тебе и аминь!
И так сдавил мне горло, что я едва выговорил:
- Твоя маты.
- А, когда она только, то это хорошо. Мне давно с ней переговорить хотелось. Где она?
Я посветил ему каганцом и указал на распростертую на земле Прасковью Тарасовну. Он, взглянув на нее, проговорил:
- Ничего, пусть отдохнет, а мы с вами побеседуем. А что, исполнил ты мое приказание? Сегодня последний срок: деньги, или молися богу, говорит.
В это самое мгновение Прасковья Тарасовна застонала. Я вышел в сени, взял ее, бедную, на руки и, как дитя малое, положил на мое суровое ложе. Немного погодя она пришла в себя и проговорила:
- Зосю мой! Зосю мой! Сыну мой единый!
- Я здесь, маменька, что прикажете?
Она взглянула на него и залилася горькими слезами. Он долго молча смотрел на ее горькие слезы и, .наконец, проговорил:
- Вот что, маменька! Ни обмороки, ни слезы, ни молитвы, ни даже ваши проклятия не в силах поколебать меня: это всё вздор, чепуха! Одно, скажу вам, что меня может обратить на путь истинный, - это деньги, и только одни деньги. Дайте денег, и чем больше, тем лучше. Да и в самом деле, за что же я лишен своего наследства? Верно, по протекции вашей! Ну, теперь и раскошеливайся!
- Зосю мой! сыну мой единый! - проговорила она снова.
- Нечего тут "единый"! Я тебе такой же сын, как ты мне мать. Ну! поворачивайся, Степан Мартынович! Она тебе после отдаст!
Достал я из бодни всё, что у меня было, и передал ему в руки. Он взял деньги, пересчитал их и сказал:
- Больше нет?
- Нету, - говорю, - все до единого пенязя.
- Смотри, врать грешно, ты сам меня учил. Ну, на первый раз достаточно. Теперь марш на Пидварки! Теперь я им покажу, кто я таков! До свидания, маменька! Потрудитесь заплатить долг.
И с этим словом он вышел из школы. Прасковьи Тарасовна еще раз проговорила:
- Зосю мой! сыну мой единый! - и упала на постель аки мертвая.
Оставя ее в беспамятстве, я пошел на хутор дать знать Савватию Никифоровичу о случившемся и просить помощи, но он, возвратясь из города, лег спать, того не зная, что матери дома нету; он думал, что она тоже спит. Когда я возвратился в школу, Прасковья Тарасовна уже сидела на кровати и тяжко плакала. Я не рассудил утешать ее в горести, а, засветивши свечу перед образом, начал читать акафист божией матери Одигитрии. Она тоже встала на ноги и, горько плача, молилася. По акафисте прочел я еще канон той же божией матери Одигитрии, а потом молитвы на сон грядущий и с коленопреклонением прочел молитву "Господи, не лиши меня небесных твоих благ". По отпуске я молча вышел из школы, и когда возвратился, то она уже спала сном праведницы на моем .старческом одре. Я тихо раскрыл Ефрема Сирина - и, охраняя сон праведницы, сидел я за книгой до самого утра.
Поутру пошли мы на хутор, и я рассказал Савватию Никифоровичу всё случившееся вночи. И на рассказ мой он только заплакал.
Ввечеру того же дня получил он предписание от городничего произвести медицинское освидетельствование, по долгу уездного врача, над обезображенным телом, найденным в пустке покрытки N. на Пидварках.
Прочитавши сие предписание, он молча посмотрел на Прасковью Тарасовну, а та залилась слезами и проговорила:
- Зосю мой! сыну мой единый!
Между прочими мелкими событиями на хуторе сообщил мне почтенный мой сотоварищ и это довольно крупное событие, но сам Савватий не писал мне об этом ни слова, ни даже о том, что он занимает теперь место уездного врача в г. Переяславе.
Далеко, очень далеко от моей милой, моей прекрасной, моей бедной родины я люблю иногда, глядя на широкую безлюдную степь, перенестися мыслию на берег широкого Днепра и сесть где-нибудь, хоть, например, в Трахтемирове, под тенью развесистой вербы, смотреть на позолоченную закатом солнца панораму, а на темном фоне этой широкой панорамы, как алмазы, горят переяславские храмы божий, и один из них ярче всех сверкает своею золотою головою; это собор, воздвигнутый Мазепою. И много, много разных событий воскресает в памяти моей, воображая себе эту волшебную панораму.
Но чаще всего я лелею мое старческое воображение картинами золотоглавого, садами повитого и тополями увенчанного Киева. И после светлого, непорочного восторга, навеянного созерцанием красоты твоей неувядающей, упадет на мое осиротевшее старое сердце тоска, и я переношуся в века давноминувшие и вижу его, седовласого, маститого, кроткого старца с писаною большою книгою в руках, проповедующего изумленным дикарям своим и кровожадным и корыстолюбивым поклонникам Одина84. Как ты прекрасен был в этой ризе кротости и любомудрия, святый мой и незабвенный старче!
И мы уразумели твои кроткие глаголы и тебя, как старого и ненужного учителя, не выгнали и не забыли, а одели тебя, как Горыню-богатыря, в броню крепкую. Сначала осуровили твое кроткое сердце усобицами, кровосмешениями и братоубийствами, сделали из тебя настоящего варяга и потом уже надели броню и поставили сторожить порабощенное племя и пришельцами поруганную, самим богом завещанную тебе святыню.
Кто, посещая Киево-Печерскую лавру, не отдыхал на типографском крыльце, про того можно сказать, что был в Киеве и не видал киевской колокольни.
Мне кажется, нигде никакая внешность не дополнит так сердечной молитвы, как вид с типографского крыльца.
Я долго, а может быть, и никогда не забуду этого знаменитого крыльца.
Однажды я, давно когда-то, отслушав раннюю обедню в лавре, вышел по обыкновению на типографское крыльцо. Утро было тихое, ясное, а перед глазами вся Черниговская губерния и часть Полтавской. Я хотя был тогда и не меланхолик, но перед такой величественной картиной невольно предался меланхолии. И только было начал сравнивать линии и тоны пейзажа с могущественными аккордами Гайдна, как услышал тихо произнесенное слово: "Мамо!"
- Мне, мамо, всегда кажется, что я на этом крыльце как бы слушаю продолжение обедни.
Я оглянулся невольно.
Грешно прерывать нескромным взглядом такое прекрасное настроение человеческой души, но я согрешил, потому что говор этот показался [мне] паче всякой музыки. Говорившая была молодая девушка, стройная, со вкусом и скромно одетая, но далеко не красавица. А кого она называла "мамо", это была женщина высокого роста, сухая, смуглая и когда-то блестящая красавица. Она была в черном шерстяном капоте или длинной блузе, опоясана кожаным поясом с серебряною пряжкою. Голова накрыта была, вместо обыкновенной женской шляпы, белым широким, без всяких украшений, чепцом. Я, не знаю, почему-то не предложил им скамейку, а они, тоже не знаю почему, с минуту молча посмотрели на пейзаж и ушли. Я тоже встал и ушел за ними.
Они прошли лаврский двор, тихо разговаривая между собою, и вышли в святые ворота Николы Святоши, и я за ними. Они вышли из крепости, и я за ними. Они пошли по направлению к "Зеленому трактиру", и я за ними. Они вошли в ворота трактира, и я тут только опомнился и спросил у самого себя, что я делаю? И, не решивши вопроса, я вошел в трактир и стал разбирать иероглифы, выведенные мелом на черной доске. По долгом разбирании таинственных знаков разрешил, наконец, тайну, что такой-то N занят такой-то с воспитанницею. Я хотя и теперь даже не могу похвалиться знанием тактики в деле волокитства, а тогда и подавно. Разобравши хитрое изображение, я, и сам не знаю как, очутился в общей столовой и спросил себе, тоже не знаю, чего-то, а с слугою заговорил тоже о чем-то, случившемся когда-то. А после всего этого я зашел к здесь же, на Московской улице, квартировавшему моему знакомому - художнику Ш., недавно приехавшему из Петербурга. Поговорил с ним об искусствах вообще, о живописи в особенности и, думая пойти в лавру, я пошел в сад. (Здесь, видимо, предопределения дело.)
Хожу только я себе по большой аллее один-одинешенек (день был будний) и присяду иногда, чтобы полюбоваться старым Киевом, освещенным заходящим солнцем, только смотрю, из-за липы, из боковой аллеи, выходят мои утренние незнакомки. Тут я встал, вежливо раскланялся и предложил скамейку отдохнуть немного, извиняясь, что поутру этого не сделал на типографском крыльце. Они молча сели, и сестра милосердия (так я тогда думал) спросила меня:
- Вы, вероятно, живописец?
Я отвечал: - Да.
- И рисуете виды Киева?
Я отвечал: - Да.
После длинной паузы она спросила:
- Вы давно уже в Киеве? Я отвечал: - Давно!
- Нарисуйте для меня этот самый вид, которым мы теперь любуемся, и пришлите в "Зеленый трактир" в номер N. N.
Рисунок акварельный был у меня давно начат; я его тщательно окончил и на первом плане между липами нарисовал моих незнакомок, и себя тоже нарисовал, сидящего на скамейке в поэтическом положении, в соломенном бриле.
На другой день поутру я сидел с оконченным рисунком на типографском крыльце и дожидался моих незнакомок, как будто они мне велели самому принести рисунок не в "Зеленый трактир", а на типографское крыльцо. Не успел я помечтать хорошенько, как незнакомки мои явились.
- А! вы уже здесь? - почти воскликнула старшая.
- Здесь, - ответил я.
- Давно?
- Давно, - ответил я.
- Да и портфель с вами, вы верно рисовали?
- Нет, не рисовал! - и вынул из портфеля рисунок, заказанный ею вчера.
Она долго молча смотрела на рисунок и на меня, потом взяла мою руку, крепко пожала и сказала:
- Благодарю вас, - и будемте знаковыми, хорошими приятелями, а если можно - друзьями. А это, кажется, возможно! - прибавила она, глядя на свою молодую подругу.
- Сядемте, отдохнем немного, - сказала она, и мы все трое сели.
После непродолжительного молчания она обратилась ко мне и сказала:
- А знаете ли, Глафира у меня выиграла сегодня пари. Мы с нею вчера спорили. Я уверяла ее, что вы идиот, а она доказывала противное!
- Благодарю вас, - сказал я младшей, а старшей сказал: - не стоит благодарности, - после чего мы все расхохотались и сошли с типографского крыльца.
Следующую осень прожил я у них в деревне и уже называл их своими родными сестрами, а к концу осени старшую называл уже мамою, а меньшую невестою. Я совершенно был счастлив. Весной они приехали в Киев, но увы! меня уже там не было. Я далеко уже был весною, и о мелькнувшей радости вспоминал как о волшебном очаровательном сне.
Вот почему так любо мне вспоминать о типографском крыльце.
Много лет и зим пролетело после этого события над моею одинокою, уже побелевшею головою. Я опять в Киеве, и опять посещаю заветное крыльцо, и теперь, накануне праздника успения богородицы, после ранней обедни, вышел я на типографское крыльцо и, любуяся пейзажем, вспоминал то счастливое, давно мелькнувшее счастье и как бы слушал голос ангела, произносящего слово "мамо". Я так предался воспоминанию, что мне как бы действительно послышалось это детское милое слово, так живо, что я оглянулся. И представьте мое изумление: из коридора на крыльцо выходила Прасковья Тарасовна, а за нею, как журавль, шагал друг мой и сотоварищ Степан Мартынович, но таким щеголем, что, если бы не жиденькая белая бородка, то я подумал бы, что он просто жениться приехал в Киев. Сюртук на нем длинный из гранатового дорогого сукна, шляпа черная пуховая с широкими полями, сапоги, правда, личные, но тщательно вычищенные, а патерица просто архиерейская, с серебряным набалдашником. Франт, да и только!
После первых приветствий и лобызаний я усадил их на скамейку и спросил, давно ли они в Киеве.
- Уже третий день, - отвечал Степан Мартынович, - и привезли вам письмо от Савватия Никифоровича, та не можем найти Рейтарскую улицу, она где-то на старом Киеве, а мы еще там не были. Сегодня думаем итти на акафист Варвары великомученицы, а завтра, если господь даст, приобщимся святых тайн христовых здесь, в лавре, и тогда уже думали искать Рейтарскую улицу. А господь дал так, что и искать ее не нужно: вы сами нам ее покажете. Письмо бы я вам и теперь отдал, да оно у меня в шкатуле на квартире, а квартира наша здесь же, на Печерском, в доме мещанки Сиволапихи.
Я, слушая этот монолог, смотрел на Прасковью Тарасовну. Она сидела, закрывши очи, и казалась мне уснувшею страдалицей; на кротком лице ее выражалось так много сердечного горя, что я не мог смотреть на нее и обратился с новым вопросом к Степану Мартыновичу:
- Ну, что у вас хорошего на хуторе творится?
- Хвала милосердому богу, всё хорошо и всё благополучно. Скоро думаем совершить бракосочетание. Но об этом вам сам Савватий Никифорович подробно пишет.
- Куда же намерены теперь итти?
- А мы думаем, если господь благословит, поклониться святым угодникам печерским. Только теперь тесно и мы подождем, пока благочестивые поклонники выйдут из пещер, и тогда думаем просить отца ключаря повести нас самому или же послать с нами кого из братии.
Мне был знаком отец Досифей, настоятель больничного монастыря, и я отправился к нему просить оказать нам великую услугу и просить кого следует, чтобы позволено было посетить нам пещеры не в числе многочисленных богомольцев. Просьба моя была уважена, и с нами послали в провожатые маститого старца отца Иоакима.
Поклонившись святым угодникам печерским, мы отправились на квартиру. Взявши письмо, я оставил своих приятелей и пошел домой, и по обыкновению зашел в сад, сел на своей любимой скамейке и, раскрывши письмо, читал вот что:
"Бесценный друже отца моего и мой заступниче и покровителю!
Простите меня великодушно за мое долгое молчание, ничем не извиняющее мою ленивую натуру. И то правда, что писать письмо без содержания - то же самое, что переливать из пустого в порожнее. Правда, материалы случалися для откровенного дружеского письма, но материалы такого рода, что не подымалося перо сообщать их кому бы то ни было. Теперь же грустные тяжелые тучи скрываются за горы и на горизонте показывается блестящая Аврора, предшественница моего светлого, невозмутимого счастья. Проще сказать, я женюсь. Невеста моя живет теперь со своею матерью в школе доброго, моего будущего посаженого отца, Степана Мартыновича, и дожидает вашего благословения. Приезжайте, мой благодетелю, и благословите ее, сироту, на великий путь новой улыбающейся жизни. У нее, как у меня, отца нет, только мать осталася, и мы, с согласия матерей наших, решили, чтобы ее благословили вы, а меня - мой единственный, благородный мой друг и наставник Степан Мартынович. Приезжайте хоть только взглянуть на мою прекрасную невесту!
По обязанности уездного медика я часто теперь хутор наш передаю во владение Степана Мартыновича и, кажется, скоро совсем его передам.
Однажды по обязанностям службы я еду проселочною дорогою; грязь была; лошадка обывательская едва передвигала ноги; смеркало, дождик накрапал, словом, перспектива была неотрадная. Возница мой, тоже не видя в будущем ничего отрадного, предложил мне подночевать.
- Да где же, - говорю я, - серед шляху, что ли?
- Крый боже, серед шляху! Нехай ляхи, татары ночують в таку непогодь серед шляху, а мы звернемо - он бачите лисок?
- Бачу, - говорю я.
- Отже в тим лиску есть хутир пани Калытыхы. От вона нас и впустыть ночувать.
- Добре, - говорю я: - звертай з шляху!
- Стрывайте, отут буде шляшок.
Проехавши с полверсты, я увидел едва заметную дорожку, ведущую к сказанному хутору. Мы поехали по этой едва заметной дорожке и вскоре очутилися в лесу. Возница мой начал насвистывать какую-то заунывную песню, а я задумался бог знает о чем.
- Сей лис зоветься, пане, "Лапын риг", - проговорил возница, - а за що его так зовуть, то бог его знае. Брешуть стари люды, що тут жив колысь давно розбойнык Лапа и що велыки сокровыща поховав тут у озерах. И стари люды говорять, що як высохнуть ти болота та озера, то можна буде мишкамы золото носыть. Бог его знае, колы то те буде. А он и хутир.
Действительно, огонь показался между деревьями, и вскоре мы подъехали к затворенным воротам. Собаки страшным лаем нас встретили, потом раздался женский довольно грубый голос:
- Хто тут?
- Благословить, матушка, переночувать на вашим хутори, - отвечал мой возница.
- Боже благословы, тилько сами вже одчиняйте ворота, бо мои наймиты вечеряють, им николы, а я не в сылах.
Возница мой слез с телеги, отворил ворота, втащил меня с телегою и своею лошадкою на двор, снова затворил ворота и, обращаясь к хозяйке, сказал:
- Добрывечир, матушко!
- Добрывечир, добрый чоловиче! Видкиля бог несе?
- Та от везу панка з Глемязова, та бачите, яка непогодь.
Я тоже подошел к хозяйке и сказал:
- Позвольте, если можно, переночевать у вас.
- Извольте, с большим удовольствием, - отвечала она мне, с едва заметным малороссийским акцентом: - Прошу покорно в комнату.
Я взошел на крылечко. На пороге меня встретила девушка со свечой в руке, по-крестьянски одетая, но опрятно и даже изысканно. Отступая назад в комнату, она сказала чисто по-русски: - Прошу покорно! - из чего я заметил, что это не служанка.
Войдя в комнату, мы остановились друг против друга и простояли до тех пор, пока не вошла хозяйка хутора в комнату и не сказала:
- Наташа, что же ты не просишь гостя садиться? Стоит себе со свечою, как пономарь. Рекомендую вам, это полтавская институтка! Прошу покорно, садитесь!. И бог их знает, чему они их учат в том институте. Ну, я уже по хозяйству у своей и не спрашиваю, да хоть бы человека чужого умела привитать, а то стоит себе.
Потом обратилась она к девушке, сказала ей что-то шопотом, и та вышла в другую комнату. Хозяйка ушла вслед за нею, сказавши: - Извините нас! - Я между тем стал осматривать комнату. Комната была для хутора довольно большая и по величине своей низкая, но чистая и опрятная; мебель старинная и разнохарактерная; на стене висел в черной деревянной раме портрет Богдана Хмельницкого, а на круглом столе, рядом с каким-то вязаньем, лежала книжка "Отечественных Записок"85, развернутая на "Давиде Копперфильде"86. В это время вошла хозяйка. Я теперь только обратил на нее должное внимание. Это была женщина высокого роста, полная, не до безобразия, с лицом довольно еще моложавым и добродушным. Одета она была на манер богатой мещанки или солидной попадьи, а если б у нее на голове вместо платка был кораблик, то я подумал бы, что это явилась передо мною с того света какая-нибудь сотничиха или полковница.
- Что это вы, - сказала она, снявши со свечи, - любопытствуете, что читает моя Наташа? Да, она у меня, слава богу, большая охотница читать, да и меня на старости лет приучила, так что мне теперь и скучно сидеть с работой без чтения. Думаю на будущий год выписать еще "Современник"87, а то одной книги в месяц для нас мало, мы ее наизусть выучиваем.
Вскоре был подан чай, то есть самовар, а вслед за самоваром вышла и Наташа, одетая уже барышнею.
- Не втерпила-таки, - проговорила мать, улыбнувшись, и потом прибавила: - Наливай же чаю, Наталочко! Я ее, знаете, приучаю понемногу к хозяйству, - сказал она, обращаясь ко мне.
- И прекрасно делаете, - ответил я. - Зачем они только костюм переменили? Им наш народный костюм к лицу.
- Мне она сама больше нравится в простом платье, так вот подите, поговорите с нею!
Наташа краснела, краснела и, наконец, покраснела как вишня и выбежала из комнаты.
- Ах ты, бессережная! - проговорила ей мать вслед и принялася сама разливать чай.
Незнакомки мои принадлежали к числу тех немногих людей, с которыми сходишься при первом свидании. В продолжение трех часов я с ними совершенно освоился и со всеми подробностями узнал их домашний быт, наклонности, привычки, доходы и расходы и даже часть их биографии.
Елена Петровна Калита, вдова небогатого помещика нашего уезда, воспитывалась тоже в институте, только хутор, как говорит она, перевоспитал ее по-своему.
- А когда Наташа родилась у нас, то мы с покойным моим Яковом того же дня положили, чтобы каждый год уделять из наших бедных доходов маленькую сумму собственно для воспитания Наталочки. От и воспитали, - прибавила она шутя, - а она не умеет и чаю налить.

После ужина я с ними простился, чтобы завтра с рассветом пуститься в дорогу.


И действительно, перед восходом солнца я оставил хутор. Меня проводило за ворота стадо индеек и стадо гусей; кроме них, никто еще на хуторе не шевелился. Лошадки отдохнули, возница мой повеселел и, еще не садяся в телегу, насвистывал какую-то песенку.
Выехавши за ворота, он поворотил вправо, а мне казалося, что нужно взять влево Но так как вчера ночью приехали на хутор, то я и не мог утвердительно сказать, которая наша дорога, а потому и рассудил положиться на опытность возницы, говоря сам себе: - Он же меня завез на хутор, он и вывезет - Пустив вожжи, словоохотный возница, после панегирика хозяйке хутора и ее дочке, стал мне описывать ее богатство.
- Оце все, що тилько оком скынешь лису, все ии. А лис-то, лис мыленный, - дуб, наголо дуб, хоч бы тоби одна погана осыка! Та що тут лис? А други добра, а степы, а озера, а ставы та млыны та що й казать! Сказано - пани, так пани и есть... А ще я вам скажу...
Тут лошади остановились. Возница, увлекшись рассказом, не посмотревши вокруг себя, прикрикнул на лошадей, лошади дернули и задняя ось отскочила, а я вывалился из телеги. Тогда он закричал: - Прруу, скажени! - и, посмотревши вокруг, проговорил: - От тоби й на!.. Дывыся, проклятый пень де став: якраз посеред шляху. Я ще вчора думав, що мы в цим диявольским лиси де-небудь та зачепымось. - Воно так и сталося.
- Що ж мы тепер будемо робыть? - .спросил я.
- А бог ёго знає, що тут робыть! - и, подумавши, прибавил:
- Эх, головко бидна, сокыры нема, а то б повалыв дуба, - от тоби и вись. Вернимося на хутир, там чи не дамо якои рады.
Я обрадовался, не знаю почему, этой благой идее и, разумеется, беспрекословно изъявил согласие, и, пока возница укладывал колесо на телегу, я тихо пошел между деревьями по направлению к хутору.
Солнце уже прорезывало золотыми полосками чащу леса, когда я подошел к живой изгороди хутора. Тут я остановился, чтобы подумать, в которой руке я оставил дорогу. В эту минуту разлился как-то чудно по лесу прекрасный девичий голос. У меня сердце замерло, и я, как окаменелый, стоял и долго не мог вслушаться в мелодию. Голос ко мне близился, я уже стал разбирать слова песни:
Ой ти, козаче, ти, зелений барвiночку!
Хто ж тобi постеле в полi бiлую постiленьку?
Голос становился слабее и слабее и, наконец, совсем замолк. Я, освободившись от обаяния лесной музы, пошел около изгороди и вскоре очутился на хуторе. Первое, что мне попалося на глаза, это была выходившая из садовой калитки Наташа. Она мне показалася настоящею богинею цветов: вся голова в цветах, между волосами, вместо жемчуга, бусы из белых черешен. Будь она одета барышней, эффект был бы не полный, но к наряду крестьянки так шли эти огромные цветы и черешневые бусы, что пестрее, гармоничнее и прекраснее я в жизнь свою ничего не видывал. Она, с минуту простоявши, исчезла за калиткой, а на крыльце показалась мать, одетая по-вчерашнему. Увидя меня, она громко засмеялась и проговорила:
- Что, далеко уехали?
Я приветствовал ее с добрым утром и вошел на крылечко.
- Что, небось, с нами не скоро разделаетесь? - говорила она, смеясь. Прошу покорно, - прибавила она, указывая на скамейку.
Я сел.
- Наталочко! - закричала она: - скажи Одарци, нехай самовар вынесе сюда на ганок! Я с нею так привыкла к своему простому языку, что иногда и гостей забываю.
- Я сам чрезвычайно люблю наш язык, особенно наши прекрасные песни.
Вслед за Одаркою, выносившею самовар, потупя голову, скромно выступала зардевшаяся Наташа.
- Слышишь, Наталочко, они тоже любят наши песни. А уж она у меня так и во сне их, кажется, поет и, знаете ли, ни одного романса не знает. По возвращении из Полтавы пела, бывало, иногда какой-то "Черный цвет", а теперь и тот забыла.
Я рассеянно слушал и любовался Наташей, и мне почти досадно было, зачем она опять нарядилась барышней.
- Ах, я божевильная, - воскликнула вдруг хозяйка. - А ты, Наталочко, и не напомнишь! Ведь сегодня суббота, а мы в субботу собиралися ехать в Переяслав. Одарко! - Служанка появилася в дверях, сказавши тихо:
- Чого?
- Скажи Корниеви, щоб брычку лагодыв и кони годував, а пообидавши, рушимо в дорогу.
- Добре, - сказала Одарка и скрылась.
- Как же это хорошо, что я во-время вспомнила! Если вы не торопитесь, то обедайте с нами и будьте нашим кавалером до города.
- Даже и в городе, если вам угодно. До обеда я гулял с Наташей в саду и около хутора, осматривали и критиковали их уютный прекрасный хутор. Показывала она мне в саду и собственное хозяйство, т. е. цветник. Правда, в нем не было больших редкостей, зато была чистота, какой не найдете и у голландского цветовода. Я с наслаждением смотрел на ее незатейливый цветник.
- Я маме, - говорила она самодовольно, - я маме каждое утро с мая и до октября месяца приношу букет цветов. А барвинок у нас зеленеет до глубокой осени. А с весны так он еще под снегом зеленеть начинает; я ужасно люблю барвинок.
- Да, барвинок превосходная зелень. А имеете ли вы плющ?
- Нет, не имеем.
- Так я обещаю вам несколько отсадков.
- Благодарю вас.
Я только вслух обещал ей плющ, а втихомолку обещал много разных цветов, и даже выписать цветочных семян из Риги, но, не знаю почему, мне не хотелося сказать ей об этом.
После обеда, без особенных сборов, мы сели в бричку, а Одарку усадили в мою реставрированную телегу и пустилися в путь. К вечеру мы были уже в Переяславе, и мне большого труда стоило залучить моих новых знакомок к себе на хутор. Наконец, они согласились. Они прогостили у нас два дня и так подружились с [моей] матерью, что расстались со слезами. Маменька была в восторге от своих друзей и в продолжение этих двух дней была бы совершенно счастлива, если б не свежее воспоминание о покойном Зосе, которое не дает ей покою ни днем, ни ночью.
Взаимные наши посещения продолжалися без малого год и кончилися тем, что я уже другой месяц в роли жениха, и совершенно счастлив. Приезжайте же, благословите мое счастие, а чтобы не откладывать в долгий карман, то соберитесь на скорую руку и приезжайте вместе с маменькой и моим посаженым отцом и другом, Степаном Мартыновичем. Приезжайте, незабвенный мой, искренний друже. Многое не пишу вам собственно потому, чтобы удивить вас прекрасною неожиданностью. До свидания.
Ваш почтительный сын и искренний друг
С. Сокира".
Сборы в дорогу старого холостяка немногосложны. Ярема мой всё устроил, а я только потрудился влезть на нетычанку, и мы в дороге.
Вслед за мною приехала на хутор и Прасковья Тарасовна со своим чичероне Степаном Мартыновичем. К свадьбе было всё приготовлено, и мы в первое же воскресенье поехали к заутрене, потом к обедне в церковь Покрова, и после обедни окрутили, с божим благословением, наших молодых и задали пир на всю переяславскую палестину, словом, пир такой, что Степан Мартынович, несмотря на свои лета и сан, ни даже на свой образ, пустился танцевать "журавля".
После свадьбы я прожил еще недели две в школе Степана Мартыновича и был свидетелем полного счастия своих названых детей.
Прасковья Тарасовна вполне разделяла мою радость, только иногда, глядя на юною прекрасную подругу своего Савватия, шепотом сквозь слезы повторяла:
- Зосю мой! Зосю мой! Сыну мой единый!
10 июня - 20 июля [1856].
ПРИМIТКИ
1. _Усатое сословие - _вiйськовi. В часи Миколи I цивiльним чиновникам вуси носити було заборонено.
2. _"Письмовник" знаменитого Курганова - _популярний у XVIII столiттi збiрник правил усної i письмової мови, анекдотiв, оповiдань i т. п., складений Миколою Гавриловичем Курганови.м (1726 - 1796).
3. _Учение Зороастрово - _Зороастр (Заратустра) - мiфiчний пророк, реформатор релiгiї стародавнiх персiв.
4 _"К.люч к таинствам природы" Эккартсгаузена - _мiстичний твiр нiмецького автора Карла Еккартсгаузена (1752 - 1803).
5. _Егоров, Алексей Егорович_ (1776 - 1851) - художник-академiк, чудовий педагог.
6. _Гребенка - _Гребiнка, Євген Павлович (1812 - 1848) - український письменник, близький знайомий Шевченка.
7. _Сказка о Еруслане Лазаревиче - _популярна лубочна казка.
8. _Каноник - _тут церковна книга.
9. _Дюма_ - Дюма Олександр (1803 - 1870), французький письменник, автор популярних романiв "Три мушкетери", "Граф Монте-Крiсто" та iн.
10. _Тарасова ночь - _розгром вiйськ польської шляхти гетьмана Конєцпольського 22 травня 1630 року повстанцями-селянами Приднiпров'я, на чолi з гетьманом Тарасом Федоровичем.
11. _Геральдический дуб - _т. зв. "родословие дерево", родовiд.
12. _Император Петр III - _царював в Росiї в pp. 1761 - 1762; походженням був нiмець iз Голштiнiї.
13. _Портупей-майор - _старовинний вiйськовий чин.
14. _Иван Леванда - _церковний оратор (1736 - 1814).
15. _Великий Запорожский Луг - _низина лiвобережжя Днiпра, нижче порогiв, вкрита озерами та чагарниками; тут запорожцi рибалили й полювали.
16. _Генерал Текелий - _генерал, пiд керуванням якого вiйсько Катерини II захопило Запорозьку Сiч в 1775 р.
17. _Читал Давида, Гомера и Горация - _тобто знав мови староєврейську, класичну грецьку i латинську. Давидовi приписувалося складання так званого "Псалтиря"; Гомеровi - епiчнi поеми "Iлiада" i "Одiссея". Горацiй (65 - 8 pp. до н. е.) - римський поет, вiдомий своїми одами.
18_. Бортнянский, Дмитрий Степанович_ (1751 - 1825) - композитор. З 1779 року був "директором вокальної музики i управителем придворної царської капели". Автор багатьох церковним музичних творiв i деяких свiтських опер.
19. _Охочекомонное и охочепешее ополчение - _ополчення, що складалося з добровольцiв - кавалеристiв i пiхотинцiв.
20. _На супротивного галла - _проти французiв, мобiлiзованих Наполеоном для доходу на Росiю.
21. _Зубастого французского зверя... - _мова йде про Наполеона I.
22. _А песен-то, песен каких восхитительных. - _Далi перераховуються сентиментальнi пiснi, що були в модi на початку XIX столiття: "Стонет сизый голубочек" (слова I. Дмитрiєва, 1760 - 1837) "Среди долины ровныя" (слова О. Мерзлякова, 1778 - 1830) i iн.
23. _Прокопович, Петр Иванович_ (1775 - 1850) - органiзатор першої в Росiї школи бджiльництва, автор книги "Школа пчеловождения" та iн.
24. _Виргилиевы "Георгики" - _поема про сiльське господарство римського поета Вiргiлiя (70 - 19 pp. до_ _н. е._),_ автора "Енеїди".
25. _Биронов брат - _брат временщика за царювання Анни Iоаннiвни (1730 - 1740), нiмця Бiрона - генерала росiйської армiї. Карл Бiрон вiдзначався своєю жорстокiстю.
26. _"Украинский вестник" - _журнал, що видавався з 1816 по 1819 р. у Харковi.
27 _Гулак-Артемовский, Петр Петрович_ (1790 - 1865) - український поет, вiдомий також переробками од римського поета Горацiя ("Гараськовi оди", "До Пархома" I i II).
28. _Эллиниста и гебраиста - _знавця мов грецької та староєврейської.
29. _Диоген наших дней - _Дiоген (404 - 323 pp. до н. е.) старогрецький фiлософ, який нехтував вигодами життя. Жив у бочцi.
30. _Князь Шаховской, Александр Александрович_ (1777 - 1846) росiйський письменник початку XIX ст., автор п'єси "Казак-стихотворец" (1817), в якiй дiйовi особи говорять ламаною українською мовою.
31. _В знамение взятия Азова - _1696 року росiйське вiйсько, до складу якого входили i українськi частини, здобуло у туркiв Азов.
32. _Матвеев. Андрей Моисеевич_ (1701 - 1739) - росiйський художник-портретист.
33. _Разрушенный Батурин - _1708 року росiйське вiйсько пiд керуванням Меншикова здобуло i зруйнувало столицю Мазепи Батурин.
34. _Кой что из Шиллера - _Шiллер, Фрiдрiх (1769 - 1805) - нiмецький поет.
35. _Коцебу, Август-Фридрих_ (1761 - 1819) - другорядний нiмецький письменник-драматург.
36. _"Жизнь коротка, а наука вечна" - _дещо змiненi слова Мефiстофеля з росiйського перекладу трагедiї "Фауст" Гете (1749 - 1S32), зробленого Е. Губером (1814 - 1847).
37. _Тит Ливий - _староримський iсторик (59 р. до н. е. - 17 р. н._ _е_.),_ автор великої працi про iсторiю Рима.
38. _Феодальный дукат - _герцог або iнша знатна особа рицарського стану.
39. _Знаменитый пьяница Радзивилл - _Шевченко має на увазi князя Карла Станiслава Радзiвiлла (1734 - 1790), одного з литовсько-польських магнатiв.
40. _Козак вельможа Трощинский, Дмитрий Прокопьевич _(1754 - 1829) сенатор, мiнiстр юстицiї, український помiщик.
41. _"Малороссийская Сафо" - _оповiдання кн. Шаховського, головною дiйовою особою якого є легендарна складальниця пiсень - Маруся Шурай.
42. _Великий грамматик наш Н. И. Греч_ (1787 - 1867) - росiйський реакцiйний журналiст i словесник. "Великим" Шевченко називає Греча iронiчно.
43. _Козак Климовский - _вигаданий складач пiсень у XVIII ст. (йому приписується пiсня "їхав козак за Дунай"). Саме його i зображує Шаховський в "Козаке-стихотворце".
44. _Ессе homo!_ (латин.) - Ось людина!
45. _Мажанди - _Франсуа Мажандi (1783 - 1855), французький учений-фiзiолог.
46. _Эстамп - _тут репродукцiя.
47. _"Последний день Помпеи" - _картина видатного росiйського художника К. П. Брюллова (знаходиться в Ленiнградському росiйському музеї), яка змальовує загибель мiста Помпеї (бiля Неаполя) пiд час виверження вулкана Везувiя в 79 р. н. е.
48. _"Тень Наполеона на острове св. Елены" - _лубочна картина.
49. _".Библиотека для чтения" - _журнал, що видавався з 1838 по 1865 р.
50. _"Никлас - Медвежья Лапа" - _напiвлубочний роман письменника Р. М. Зотова (1795 - 1871) "Никлас - Медвежья Лапа, атаман контрабандистов, или некоторые черты из жизни Фридриха II".
51. _"Повесть о капитане Копейкине" - _вставне оповiдання в кiнцi першої частини "Мертвых душ" Гоголя.
52. _"Сен-Жорж" - _назва ресторану за iм'я власника-француза.
53. _Тальони, Мария_ (1804 - 1884) - iталiйська балерина, що наприкiнцi 30-х рокiв з великим успiхом гастролювала в Петербурзi.
54. _Марцинкевич - _власник "увеселительного заведения" - штучних мiнеральних вод в Петербурзi з залою для танцiв.
55. _"Эда" Баратынского - _поема вiдомого росiйського поета Баратинського (1800 - 1844), подiбно до "Катерини", поеми Шевченка, i "Сердешної Оксани", повiстi Квiтки-Основ'яненка, малює сумну долю дiвчини, спокушеної, а потiм покинутої гусаром.
56. _Эллин - _грек.
57. _Вариации Липинского - _Карл Липинський (1790 - 1861) - польський скрипач, композитор i збирач народних пiсень.
58. _Оссиан - _легендарний шотландський спiвець, пiд_ _iм'ям_ _якого були виданi в Англiї в кiнцi XVIII столiття Джемсом Мак-ферсоном переробки зiбраних ним народних пiсень ("Поеми_ _Оссiана"),
59 _Мартын Пушкарь - _полковник полтавський, один з помiчникiв Богдана Хмельницького.
60. _Пенелопа - _дружина Одiссея, героя знаменитих епiчних поем античного свiту "Iлiади" й "Одiссеї" Гомера.
61. _После бесчисленных якшиолов - _якщi-ол (киргизьке) _- _вигук на бенкетi, що означає - "хай живе".
62. _Чека_ (вiрменське) - нi.
63. _У Ефрема Сирина или же у Иустина Философа - _церковнi письменники, перший - четвертого, другий - другого столiття н. е.
64. _Татищева крепость - _фортеця, пiд якою зазнало поразки вiйсько Пугачова в 1774 роцi.
65. _Грозный Пугач - _Пугачев Ємельян, керiвник повстання проти царизму селян i козакiв на Поволжi та Приураллi а 1773 - 1775 pp.
66 _Брюллов, Александр Павлович_ (1798 - 1877) - професор архiтектури, брат Карла Брюллова.
67. _"Полтавская Муха" - _очевидно, назва рукописного сатиричного журналу I. П. Котляревського.
68. _У "П. И. Вькжигина" - _"Петр Иванович Выжигин" - роман реакцiйного письменника Ф. Булгарiна (1789 - 1859), виданий в 1831 роцi.
69. До _"Четырех стран света" - _точнiше "Три страны света" - роман М. Некрасова i Станицького (псевдонiм А. Я. Панаєвої, 1819 - 1893).
_74. Подвысь! - _пiдiйми шлагбаум.
71. _Титан Флаксмана - _Джон Флаксман (1755 - 1826), англiйський художник, iлюстратор "Iлiади" й "Одiссеї" Гомера. "Титан" - назва однiєї_ _iз його картин.
72 _"Содом и Гоморра" Мартена - _Джон Мартен (1789 - 1854), англiйський художник.
73. _Аксакалы_ (казахське) - дослiвно: бiлi бороди, тут у розумiннi старiйшини, найстарiшi в роду.
74. _Камедул_ (польське) - монах.
75. _Кантонисты - _сини солдатiв, якi з дня народження прикрiплялися до вiйськового вiдомства i яких готували до вiйськової служби в спецiальних нижчих вiйськових школах, так званих шкапах кантонiстiв.
_76. Мурчисон - _англiйський геолог Родерiк Мурчiсои _(1792 - _1871), автор великої працi з геологiї європейської частини Роси.
77. _"Письма из-за границы" законодателя русского слова - _"Письма русского путешественника" Миколи Михайловича Карамзiна.
78. _"Письма из Финляндии" - _твiр росiйського поета Костянтина Миколайовича Батюшкова (1787 - 1855).
79. _Геродот - _грецький iсторик V_ _ст_._ до н. е.
80. _Богородица Одигитрия - _назва iкони (Одигитрия - грецьке слово, означає - "указывающая путь").
81. _Киевский Патерик - _збiрка легенд про київських святих, так званий "Киево-печерский Патерик", складений в ХШ столiттi, багато разiв перероблюваний i доповнюваний пiзнiше.
82. _"Юный отрок князя Бориса" - _очевидно, Мойсей Угрин, про непохитну цнотливiсть якого розповiдає легенда "Патерика".
83. _Хавтуры - _попiвськi побори.
84. _Один. - _за мiфологiєю скандiнавських народiв - бог вiйни.
85. _"Отечественные записки" - _лiтературний журнал, що виходив з 1820 по 1884 рiк.
86. _"Давид Копперфильд" - _роман видатного англiйського письменника-реалiста Чарльза Дiккенса (1812 - 1870).
87. _"Современник" - _лiтературний журнал, що був заснований в 1836 роцi О. С. Пушкiним. У 1847 роцi перейшов до М. О. Некрасова, I. I. Панаева, а з 1856 року редагувався i М. Г. Чернишевським за найближчою участю М. О. Добролюбова.
страница 1 ... страница 2 страница 3 страница 4 страница 5
скачать файл

Смотрите также:
Всему просвещенному миру известно и переизвестно, что понедельник день критический или просто тяжелый день и что в понедельник всякий более или менее образованный человек не предпримет ничего важного
1564.7kb. 5 стр.

Школы Bell пользуются популярностью более чем 40 лет. На сегодняшний день организация насчитывает более 25 языковых центров по всему миру. Каждый год компания принимает около 2000 детей на разнообразные курсы
36.3kb. 1 стр.

Согласно одной канонической традиции (Быт. 1: 26-28), Бог создал мужчину и женщину на шестой день, отдав их заботам весь мир. Причем говорится, что человек был создан по подобию Божиему
101.45kb. 1 стр.

© pora.zavantag.com, 2018